Как коммунисты устроили ленинградский голодомор, вымерли даже мыши

Из воспоминаний академика Д.С. Лихачева:

Эту ледовую дорогу называли дорогой смерти (а вовсе не дорогой жизни , как сусально назвали ее наши писатели впоследствии).
Машины часто проваливались в полыньи (ведь ехали ночью).

Рассказывали, что одна мать сошла с ума: она ехала во второй машине, а в первой ехали ее дети, и эта первая машина на ее глазах провалилась под лед. Ее машина быстро объехала полынью, где дети корчились под водой, и помчалась дальше, не останавливаясь.


Сколько людей умерло от истощения, было убито, провалилось под лед, замерзло или пропало без вести на этой дороге! Один Бог ведает! У А. Н. Лозановой (фольклористки) погиб на этой дороге муж. Она везла его на детских саночках, так как он уже не мог ходить. По ту сторону Ладоги она оставила его на саночках вместе с чемоданами и пошла получать хлеб. Когда она вернулась с хлебом, ни саней, ни мужа, ни чемоданов не было.

Людей грабили, отнимали чемоданы у истощенных, а самих их спускали под лед. Грабежей было очень много. На каждом шагу подлость и благородство, самопожертвование и крайний эгоизм, воровство и честность.

* * *

Самое страшное было постепенное увольнение сотрудников. По приказу Президиума по подсказке нашего директора — П. И. Лебедева-Полянского, жившего в Москве и совсем не представлявшего, что делается в Ленинграде, происходило сокращение штатов . Каждую неделю вывешивались приказы об увольнении. Увольнение было страшно, оно было равносильно смертному приговору: увольняемый лишался карточек, поступить на работу было нельзя.

На уволенных карточек не давали. Вымерли все этнографы. Сильно пострадали библиотекари, умерло много математиков — молодых и талантливых. Но зоологи сохранились: многие умели охотиться.

* * *


Директор Пушкинского Дома не спускался вниз. Его семья эвакуировалась, он переехал жить в Институт и то и дело требовал к себе в кабинет то тарелку супа, то порцию каши. В конце концов он захворал желудком, расспрашивал у меня о признаках язвы и попросил вызвать доктора.

Доктор пришел из университетской поликлиники, вошел в комнату, где он лежал с раздутым животом, потянул носом отвратительный воздух в комнате и поморщился; уходя, доктор возмущался и бранился: голодающий врач был вызван к пережравшемуся директору!

* * *

Зимой, мыши вымерли с голоду. В мороз, утром в тишине, когда мы уже по большей части лежали в своих постелях, мы слышали, как умиравшая мышь конвульсивно скакала где-то у окна и потом подыхала: ни одной крошки не могла она найти в нашей комнате.

* * *

В этой столовой кормили по специальным карточкам. Многие сотрудники карточек не получали и приходили… лизать тарелки.

* * *

А между тем из Ленинграда ускоренно вывозилось продовольствие и не делалось никаких попыток его рассредоточить, как это сделали англичане в Лондоне. Немцы готовились к блокаде города, а мы — к его сдаче немцам. Эвакуация продовольствия из Ленинграда прекратилась только тогда, когда немцы перерезали все железные дороги; это было в конце августа.

Ленинград готовили к сдаче и по-другому: жгли архивы. По улицам летал пепел.

* * *

Город между тем наполнялся людьми: в него бежали жители пригородов, бежали крестьяне.

Ленинград был окружен кольцом из крестьянских телег. Их не пускали в Ленинград. Крестьяне стояли таборами со скотом, плачущими детьми, начинавшими мерзнуть в холодные ночи. Первое время к ним ездили из Ленинграда за молоком и мясом: скот резали.


К концу 1941 г. все эти крестьянские обозы вымерзли. Вымерзли и те беженцы, которых рассовали по школам и другим общественным зданиям. Помню одно такое переполненное людьми здание на Лиговке. Наверное, сейчас никто из работающих в нем не знает, сколько людей погибло здесь. Наконец, в первую очередь вымирали и те, которые подвергались внутренней эвакуации из южных районов города: они тоже были без вещей, без запасов.

Голодали те, кто не мог получать карточек: бежавшие из пригородов и других городов. Они-то и умирали первыми, они жили вповалку на полу вокзалов и школ. Итак, одни с двумя карточками, другие без карточек. Этих беженцев без карточек было неисчислимое количество, но и людей с несколькими карточками было немало.

* * *

Были, действительно, отданы приказы об эвакуации детей. Набирали женщин, которые должны были сопровождать детей. Так как выезд из города по личной инициативе был запрещен, то к детским эшелонам пристраивались все, кто хотел бежать…

Позднее мы узнали, что множество детей было отправлено под Новгород — навстречу немцам. Рассказывали, как в Любани сопровождавшие дамы , похватав своих собственных детей, бежали, покинув детей чужих. Дети бродили голодные, плакали. Маленькие дети не могли назвать своих фамилий, когда их кое-как собрали, и навеки потеряли родителей.

* * *

Некоторые голодающие буквально приползали к столовой, других втаскивали по лестнице на второй этаж, где помещалась столовая, так как они сами подняться уже не могли. Третьи не могли закрыть рта, и из открытого рта у них сбегала слюна на одежду.

* * *

В регистратуре лежало на полу несколько человек, подобранных на улице. Им ставили на руки и на ноги грелки. А между тем их попросту надо было накормить, но накормить было нечем.

Я спросил: что же с ними будет дальше? Мне ответили: Они умрут . — Но разве нельзя отвезти их в больницу? — Не на чем, да и кормить их там все равно нечем. Кормить же их нужно много, так как у них сильная степень истощения . Санитарки стаскивали трупы умерших в подвал.


Помню — один был еще совсем молодой. Лицо у него был черное: лица голодающих сильно темнели. Санитарка мне объяснила, что стаскивать трупы вниз надо, пока они еще теплые.
Когда труп похолодеет, выползают вши.

* * *

Уже в июле началась запись в добровольцы. /…/. А Л. А. Плоткин, записывавший всех, добился своего освобождения по состоянию здоровья и зимой бежал из Ленинграда на самолете, зачислив за несколько часов до своего выезда в штат Института свою хорошую знакомую — преподавательницу английского языка и устроив ее также в свой самолет по броне Института.

Нас, белобилетчиков , зачислили в институтские отряды самообороны, раздали нам охотничьи двустволки и заставили обучаться строю перед Историческим факультетом.

Вскоре и обучение прекратилось: люди уставали, не приходили на занятия и начинали умирать необученными .

* * *

Помню, как к нам пришли два спекулянта. Я лежал, дети тоже. В комнате было темно. Она освещалась электрическими батарейками с лампочками от карманного фонаря. Два молодых человека вошли и быстрой скороговоркой стали спрашивать: Баккара, готовальни, фотоаппараты есть? Спрашивали и еще что-то. В конце концов что-то у нас купили. Это было уже в феврале или марте. Они были страшны, как могильные черви. Мы еще шевелились в нашем темном склепе, а они уже приготовились нас жрать.

* * *

Развилось и своеобразное блокадное воровство. Мальчишки, особенно страдавшие от голода (подросткам нужно больше пищи), бросались на хлеб и сразу начинали его есть. Они не пытались убежать: только бы съесть побольше, пока не отняли. Они заранее поднимали воротники, ожидая побоев, ложились на хлеб и ели, ели, ели.

А на лестницах домов ожидали другие воры и у ослабевших отнимали продукты, карточки, паспорта. Особенно трудно было пожилым. Те, у которых были отняты карточки, не могли их восстановить. Достаточно было таким ослабевшим не поесть день или два, как они не могли ходить, а когда переставали действовать ноги — наступал конец.

Обычно семьи умирали не сразу. Пока в семье был хоть один, кто мог ходить и выкупать хлеб, остальные, лежавшие, были еще живы. Но достаточно было этому последнему перестать ходить или свалиться где-нибудь на улице, на лестнице (особенно тяжело было тем, кто жил на высоких этажах), как наступал конец всей семье.

По улицам лежали трупы. Их никто не подбирал. Кто были умершие? Может быть, у той женщины еще жив ребенок, который ее ждет в пустой холодной и темной квартире? Было очень много женщин, которые кормили своих детей, отнимая у себя необходимый им кусок. Матери эти умирали первыми, а ребенок оставался один.

Так умерла наша сослуживица по издательству — О. Г. Давидович. Она все отдавала ребенку. Ее нашли мертвой в своей комнате. Она лежала на постели. Ребенок был с ней под одеялом, теребил мать за нос, пытаясь ее разбудить . А через несколько дней в комнату Давидович пришли ее богатые родственники, чтобы взять… но не ребенка, а несколько оставшихся от нее колец и брошек. Ребенок умер позже в детском саду.

* * *

У валявшихся на улицах трупов обрезали мягкие части. Началось людоедство! Сперва трупы раздевали, потом обрезали до костей, мяса на них почти не было, обрезанные и голые трупы были страшны.

Так съели одну из служащих Издательства АН СССР — Вавилову. Она пошла за мясом (ей сказали адрес, где можно было выменять вещи на мясо) и не вернулась. Погибла где-то около Сытного рынка. Она сравнительно хорошо выглядела. Мы боялись выводить детей на улицу даже днем.

* * *

Несмотря на отсутствие света, воды, радио, газет, государственная власть наблюдала . Был арестован Г. А. Гуковский. Под арестом его заставили что-то подписать, а потом посадили Б. И. Коплана, А. И. Никифорова. Арестовали и В. М. Жирмунского. Жирмунского и Гуковского вскоре выпустили, и они вылетели на самолете. А Коплан умер в тюрьме от голода. Дома умерла его жена — дочь А. А. Шахматова. А. И. Никифорова выпустили, но он был так истощен, что умер вскоре дома (а был он богатырь, русский молодец кровь с молоком, купался всегда зимой в проруби против Биржи на Стрелке).

* * *


Наш заместитель директора по хозяйственной части Канайлов (фамилия-то какая!) выгонял всех, кто пытался пристроиться и умереть в Пушкинском Доме: чтобы не надо было выносить труп. У нас умирали некоторые рабочие, дворники и уборщицы, которых перевели на казарменное положение, оторвали от семьи, а теперь, когда многие не могли дойти до дому, их вышвыривали умирать на тридцатиградусный мороз. Канайлов бдительно следил за всеми, кто ослабевал. Ни один человек не умер в Пушкинском Доме.

Одна из уборщиц была еще довольно сильна, и она отнимала карточки у умирающих для себя и Канайлова. Я был в кабинете у Канайлова. Входит умирающий рабочий (Канайлов и уборщица думали, что он не сможет уже подняться с постели), вид у него был страшный (изо рта бежала слюна, глаза вылезли, вылезли и зубы).

Он появился в дверях кабинета Канайлова как привидение, как полуразложившийся труп и глухо говорил только одно слово: Карточки, карточки! Канайлов не сразу разобрал, что тот говорит, но когда понял, что он просит отдать ему карточки, страшно рассвирепел, ругал его и толкнул. Тот упал. Что произошло дальше, не помню. Должно быть, и его вытолкали на улицу.

Теперь Канайлов работает в Саратове, кажется, член Горсовета, вообще — занимает должность .

* * *

Женщина (Зина ее знала) забирала к себе в комнату детей умерших путиловских рабочих (я писал уже, что дети часто умирали позднее родителей, так как родители отдавали им свой хлеб), получала на них карточки, но… не кормила. Детей она запирала.

Обессиленные дети не могли встать с постелей; они лежали тихо и тихо умирали. Трупы их оставались тут же до начала следующего месяца, пока можно было на них получать еще карточки. Весной эта женщина уехала в Архангельск. Это была тоже форма людоедства, но людоедства самого страшного.

* * *

Власть в городе приободрилась: вместо старых истощенных милиционеров по дороге смерти прислали новых — здоровых. Говорили — из Вологодской области.

* * *

Я думаю, что подлинная жизнь — это голод, все остальное мираж. В голод люди показали себя, обнажились, освободились от всяческой мишуры: одни оказались замечательные, беспримерные герои, другие — злодеи, мерзавцы, убийцы, людоеды. Середины не было.

Модзалевские уехали из Ленинграда, бросив умиравшую дочурку в больнице. Этим они спасли жизнь других своих детей. Эйхенбаумы кормили одну из дочек, так как иначе умерли бы обе. Салтыковы весной, уезжая из Ленинграда, оставили на перроне Финляндского вокзала свою мать привязанной к саночкам, так как ее не пропустил саннадзор.

Оставляли умирающих: матерей, отцов, жен, детей; переставали кормить тех, кого бесполезно было кормить; выбирали, кого из детей спасти; покидали в стационарах, в больницах, на перроне, в промерзших квартирах, чтобы спастись самим; обирали умерших — искали у них золотые вещи; выдирали золотые зубы; отрезали пальцы, чтобы снять обручальные кольца у умерших — мужа или жены; раздевали трупы на улице, чтобы забрать у них теплые вещи для живых; отрезали остатки иссохшей кожи на трупах, чтобы сварить из нее суп для детей; готовы были отрезать мясо у себя для детей; покидаемые — оставались безмолвно, писали дневники и записки, чтобы после хоть кто-нибудь узнал о том, как умирали миллионы.


Разве страшны были вновь начинавшиеся обстрелы и налеты немецкой авиации? Кого они могли напугать? Сытых ведь не было. Только умирающий от голода живет настоящей жизнью, может совершить величайшую подлость и величайшее самопожертвование, не боясь смерти. И мозг умирает последним: тогда, когда умерла совесть, страх, способность двигаться, чувствовать у одних и когда умер эгоизм, чувство самосохранения, трусость, боль — у других.

Правда о ленинградской блокаде никогда не будет напечатана .

Интересна статья?

0 комментариев *

  1. Игорь Подгорный     #3     +1  

    Не скажу про всю статью, но про то, что были случаи людоедства - это правда. Мне бабушка рассказывала,что на улицах города валялись трупы с обрезанными до кости частями тела, а ещё про то, как она выменяла (не помню точно на что) чемодан холодца. Дело было в марте 1942-го и когда она принесла его домой, то увидела. что он сварен из мягких тканей человека, или не одного. "Холодец" бабушка выбросила, но факт остаётся фактом.

    ответить  
  2. Сергей Паршуткин     #4     +5  

    В отличие от отрицающих любую не укладывающуюся в их видение мира правду,Д.С.Лихачев в блокадном Ленинграде жил и работал,а не книжки пропагандистские про него читал.

    ответить  
  3. Светлана Алексеева     #5     0  

    Противно почему? Нет чувства сострадания? Правда колет глаза? Чистоплюйство мешает? Сам не готов к самопожертвованию? А сколько еще таких, которым "противно" узнать то, что скрывают более 75-ти лет и вряд ли когда решатся признать правду такой как она описана очевидцем тех страшных событий!

    Почаще бы надо примерять на себя те трагические события пережитые нашим народом, может быть тогда и жили по-другому.

    ответить  
  4. Виктор Шмакин     #6     -1  

    Вы, наверное, молоды и не застали живых блокадников... А они порасскажут вещи ещё гораздо более жуткие, чем смог заставить себя написать один из лучших людей ХХ века в России - Д.С. Лихачёв! И людоедство было практически нормой, и собственных детей ели! И много чего ещё. Прав Дмитрий Сергеевич: Правда о ленинградской блокаде никогда не будет напечатана . И ещё прав в другом: подлинная жизнь — это голод, все остальное мираж. В голод люди показали себя, обнажились, освободились от всяческой мишуры... А Вы, похоже, не понимаете, что не всё в жизни - кино, слова и пропаганда, есть и жуткая. беспощадная правда, не подвластная звону злата.. Например, неизбежная смерть всех нас. И не обо всём люди врут, и даже не обо всём могут эту жуткую правду сказать - особенно пережившие войну, самое страшное зло на Земле.

    Вечная память безвинным жертвам!

    ответить  
  5. Владимир     #8     +1  

    Вы называете Лихачева одним из самых великих людей. А в чем его величие? Перевёл "Слово о полку Игореве" с древнерусского на современный? И все! А остальное время штаны в президиумах на всех уровнях протирал этот обласканный советской властью академик. Но это компенсация за годы работы в трудовых лагерях в тридцатых. Рекомендую почитать его последний опус о блокадном Ленинграде, откуда понадерганы выдержки этой статьи. Так вот, самым заметным для него событием в начале войны были трудности, связанные с поездками на дачу. А ужастики начались потом, причём практически все со слов "очевидцев". Просто я считаю, что подло чернить и мешать с дерьмом все, что связано с этим труднейшим периодом жизни этого замечательного города. Тем более на старости лет менять окраску, чести это не делает.

    ответить  
  6. Виктор Шмакин     #9     -1  

    Действительно в статье "понадёргано". Были в Ленинграде и самопожертвование и героизм, и в этих "дерганых" кусках Д.С. это и сам пишет. А насчёт "дач" - ведь до конца августа никто не понимал, какой ужас им предстоит (кстати, не только в Ленинграде, но и везде, пока немец прямо не "пощупал"), и не хотели, не могли верить даже своему же здравому смыслу, жуткой правде - как страус. Вот и прятались за мелочи, кто не мог уехать. Как больной на смертном одре. Да и генералы не верили, и Сталин отмахивался. Но немцы замкнули блокаду у Мги всего одним батальоном! Разве нельзя было отстоять её?? И, повторяю, в блокаду было столько дерьма, что его никакой гранин или лихачёв, сколько бы ни написали, уже не смогли бы более очернить. Не было только одного дерьма - настоящего, природного, человеческого. Жопы ссохлись. Я застал живых блокадников достаточно и знаю, о чём говорю. Прав Лихачёв безусловно в одном: Правда о ленинградской блокаде никогда не будет напечатана. Думаю. и Вы с этим не поспорите.

    ответить  
  7. Владимир     #10     +3  

    Все мы мним себя стратегом, видя бой со стороны. Наверно нельзя было по другому поступить. Ведь даже сейчас власть, люто ненавидящая советский период, не может найти предательства со стороны армейских начальников при обороне Ленинграда. А написано и хорошего, и плохого вполне достаточно, и пора остановиться. Заниматься надо сегодняшними проблемами и не допустить окончательного уничтожения русского народа и страны. Но это не в нюх власти, вот и сбрасывают куски дерьма повонючей.

    ответить  
  8. Станислав     #11     0  

    Историю еще не переписали полностью, её стараются переписать под коммунистов. Был не один Ленинград, были катакомбы Аджимушкая и Брестская крепость, Сталинград и Ржев - шла Великая Отечественная Война. Где ступала нога европейца, там все дороги жизни превращались в дороги смерти. Вы посмотрите, как они смакуют смерть, сладко причмокивая. СССР у них виноват и коммунисты.

    ответить  
  9. Александр Ковалевский     #12     +2  

    чудачка, Вы! Умничаете! Совсем не о том.

    Каждая статья это характеристика автора. Все тоже самое можно написать только с другим сердцем и памятью.

    Правда нужна. Только когда она изложена погано-вонючим языком, то верить таким писакам нет желания. Да и знаем ее без таких писак. И ценим ее как память о страданиях народа. И наше им сострадание. Только у автора сострадания не чувствуется, смакование на негативе - любитель копаться в параше.

    Такие люди хотят блеснуть оригинальностью, описывая величайшее изобретение - веревку, как петлю для виселицы.

    Обратите внимание на название. Комментировать его, все равно, что расписывать отрицательные стороны ... параша она и есть параша.

    Посмотрите на подбор фактов - один негатив. Зачем в таком ракурсе? Цель видно сразу - обмазать вонью то, что люди будут чтить тысячелетиями.

    ~ Поэтому примерить на себя, как Вы предлагаете, эту парашу не могу. Еще и потому, что на мне много чего есть. Вам не приснится.Рассказывать Вам бессмысленно, так как Вы критически оценивать писания не можете.

    ответить  
  10. Александр Ковалевский     #13     +1  

    Не умничайте! Мы все прекрасно все понимаем. Но...

    Кто-то парашу сеет вокруг, кто-то ее убирает. Оба нюхают одно и тоже. Только первые это делают со злом и с желанием нагадить, а вторые с добром и с желанием навести чистоту. Автор относится к первым - его сразу видно по названию.

    Относительно молодости. Нам, молодым, до ста лет еще далеко, и вся оставшаяся жизнь у нас впереди - может год, пять, двадцать пять - будем жить добром и ей радоваться, особенно на фоне испытанного... . И молодость - в душе!~

    Относительно Вас - "старых". У вас вся жизнь сзади что ли? А что же впереди? Один негатив?? как у автора, и сзади, и, уверен, впереди.

    ответить  
  11. Виктор Шмакин     #14     -1  

    Что у Вас, что у вашего, по-видимому, ровесника тут Станислава - одна демагогия и словоблядие. С уводом, сознательным или бессознательным, далеко в сторону. Как у старой базарной торговки. Никакой мысли, сущности или сути. А по сути статьи - ведь ни по одному пункту, пусть даже надёрганному из текста Лихачёва - у вас же нет ни одного возражения или хоть замечания. Один понос.

    Хера себе молодость и будем жить добром!

    А насчёт "автора" с желанием "нагадить" - к Вашему сведению, именно Лихачёв и многие другие учёные как раз в блокадном Ленинграде умирали с голоду, но делали и оборонную, и ещё свою работу на совесть - и они сделали там (Д.С. в том числе) выдающиеся открытия! Для Родины. Это и есть настоящая интеллигенция - ставящая общие интересы выше личных. Вопреки всему тому дерьму, ужас которого, повторяю, никакими словами никаких пусть лихачёвых, не описать. И его не очернить и не нагадить - хуже, чернее, говнистее и вонючее, чем блокада была на самом деле, никаким языком не высказать, и это говно не обосрать даже при большом желании. Поэтому Лихачёв прав: Правда о ленинградской блокаде никогда не будет напечатана.

    И не нам с Вами судить блокадников. Вечная им память!

    ответить  
  12. Александр Ковалевский     #17     +1  

    Правду мы знаем. Тут учить никого не надо. Колет глаза тот язык, которым это изложено. О чем говорит одно название. Или Вы тоже подвиг людей списываете на человеческую низость?

    ...Ответа не надо.

    ответить