К 160-ЛЕТИЮ А.П.ЧЕХОВА

  • 772     0
  • источник: sovross.ru

ЧЕХОВ ВБЛИЗИ

Антон Павлович был самым большим оптимистом будущего, какого мне только приходилось видеть .
К. С. Станиславский

Однажды он позвал меня к себе в деревню Кучук-Кой, где у него был маленький клочок земли и белый двухэтажный домик. Там, показывая мне свое имение , он оживленно заговорил:
Если бы у меня было много денег, я устроил бы здесь санаторий для больных сельских учителей. Знаете, я выстроил бы этакое светлое здание очень светлое, с большими окнами и с высокими потолками. У меня была бы прекрасная библиотека, разные музыкальные инструменты, пчельник, огород, фруктовый сад; можно бы читать лекции по агрономии, метеорологии, учителю нужно все знать, батенька, все!
Он вдруг замолчал, кашлянул, посмотрел на меня сбоку и улыбнулся своей мягкой, милой улыбкой, которая всегда так неотразимо влекла к нему и возбуждала особенное, острое внимание к его словам.
Вам скучно слушать мои фантазии? А я люблю говорить об этом. Если б вы знали, как необходим русской деревне хороший, умный, образованный учитель! У нас в России его необходимо поставить в какие-то особенные условия, и это нужно сделать скорее, если мы понимаем, что без широкого образования народа государство развалится, как дом, сложенный из плохо обожженного кирпича! Учитель должен быть артист, художник, горячо влюбленный в свое дело, а у нас это чернорабочий, плохо образованный человек, который идет учить ребят в деревню с такой же охотой, с какой пошел бы в ссылку. Он голоден, забит, запуган возможностью потерять кусок хлеба. А нужно, чтобы он был первым человеком в деревне, чтобы он мог ответить мужику на все его вопросы, чтобы мужики признавали в нем силу, достойную внимания и уважения, чтобы никто не смел орать на него… унижать его личность, как это делают у нас все: урядник, богатый лавочник, поп, становой, попечитель школы, старшина и тот чиновник, который носит звание инспектора школ, но заботится не о лучшей постановке образования, а только о тщательном исполнении циркуляров округа. Нелепо же платить гроши человеку, который призван воспитывать народ, вы понимаете? воспитывать народ! Нельзя же допускать, чтоб этот человек ходил в лохмотьях, дрожал от холода в сырых, дырявых школах, угорал, простужался, наживал себе к тридцати годам ларингит, ревматизм, туберкулез… ведь это же стыдно нам! Наш учитель восемь, девять месяцев в году живет, как отшельник, ему не с кем сказать слова, он тупеет в одиночестве, без книг, без развлечений. А созовет он к себе товарищей его обвинят в неблагонадежности, глупое слово, которым хитрые люди пугают дураков!.. Отвратительно все это… Какое-то издевательство над человеком, который делает большую, страшно важную работу. Знаете, когда я вижу учителя, мне делается неловко перед ним и за его робость, и за то, что он плохо одет, мне кажется, что в этом убожестве учителя и сам я чем-то виноват… Серьезно!
Он замолчал, задумался и, махнув рукой, тихо сказал:
Такая нелепая, неуклюжая страна эта наша Россия.
Тень глубокой грусти покрыла его славные глаза, тонкие лучи морщин окружили их, углубляя его взгляд. Он посмотрел вокруг и пошутил над собой:
Видите целую передовую статью из либеральной газеты я вам закатил. Пойдемте чаю дам за то, что вы такой терпеливый…
Это часто бывало у него: говорит так тепло, серьезно, искренно и вдруг усмехнется над собой и над речью своей. И в этой мягкой, грустной усмешке чувствовался тонкий скептицизм человека, знающего цену слов, цену мечтаний. И еще в этой усмешке сквозила милая скромность, чуткая деликатность…
Мы тихонько и молча пошли в дом. Тогда был ясный, жаркий день; играя яркими лучами солнца, шумели волны; под горой ласково повизгивала чем-то довольная собака. Чехов взял меня под руку и, покашливая, медленно проговорил:
Это стыдно и грустно, а верно: есть множество людей, которые завидуют собакам…
И тотчас же, засмеявшись, добавил:
Я сегодня говорю все дряхлые слова… Значит старею!
Мне очень часто приходилось слышать от него:
Тут, знаете, один учитель приехал… Больной, женат у вас нет возможности помочь ему? Пока я его уже устроил…
Или:
Слушайте, Горький, тут один учитель хочет познакомиться с вами. Он не выходит, болен. Вы бы сходили к нему хорошо?
Или:
Вот учительницы просят прислать книг…


Иногда я заставал у него этого учителя : обыкновенно учитель, красный от сознания своей неловкости, сидел на краешке стула и в поте лица подбирал слова, стараясь говорить глаже и образованнее , или, с развязностью болезненно застенчивого человека, весь сосредоточивался на желании не показаться глупым в глазах писателя и осыпал Антона Павловича градом вопросов, которые едва ли приходили ему в голову до этого момента.
Антон Павлович внимательно слушал нескладную речь; в его грустных глазах поблескивала улыбка, вздрагивали морщинки на висках, и вот своим глубоким, мягким, точно матовым голосом он сам начинал говорить простые, ясные, близкие к жизни слова слова, которые как-то сразу упрощали собеседника: он переставал стараться быть умником, отчего сразу становился и умнее, и интереснее…
Помню, один учитель высокий, худой, с желтым, голодным лицом и длинным горбатым носом, меланхолически загнутым к подбородку, сидел против Антона Павловича и, неподвижно глядя в лицо ему черными глазами, угрюмо басом говорил:
Из подобных впечатлений бытия на протяжении педагогического сезона образуется такой психический конгломерат, который абсолютно подавляет всякую возможность объективного отношения к окружающему миру. Конечно, мир есть не что иное, как только наше представление о нем…
Тут он пустился в область философии и зашагал по ней, напоминая пьяного на льду.
А скажите, негромко и ласково спросил Чехов, кто это в вашем уезде бьет ребят?
Учитель вскочил со стула и возмущенно замахал руками:
Что вы! Я? Никогда! Бить?
И обиженно зафыркал.
Вы не волнуйтесь, продолжал Антон Павлович, успокоительно улыбаясь, разве я говорю про вас? Но я помню читал в газетах кто-то бьет, именно в вашем уезде…
Учитель сел, вытер вспотевшее лицо и, облегченно вздохнув, глухим басом заговорил:
Верно! Был один случай. Это Макаров. Знаете неудивительно! Дико, но объяснимо. Женат он, четверо детей, жена больная, сам тоже в чахотке, жалованье двадцать рублей… А школа погреб, и учителю одна комната. При таких условиях ангела божия поколотишь безо всякой вины, а ученики они далеко не ангелы, уж поверьте!
И этот человек, только что безжалостно поражавший Чехова своим запасом умных слов, вдруг, зловеще покачивая горбатым носом, заговорил простыми, тяжелыми, точно камни, словами, ярко освещая проклятую, грозную правду той жизни, которой живет русская деревня…
Прощаясь с хозяином, учитель взял обеими руками его небольшую сухую руку с тонкими пальцами и, потрясая ее, сказал:
Шел я к вам, будто к начальству, с робостью и дрожью, надулся, как индейский петух, хотел показать вам, что, мол, и я не лыком шит… А ухожу вот как от хорошего, близкого человека, который все понимает. Великое это дело все понимать! Спасибо вам! Иду. Уношу с собой хорошую, добрую мысль: крупные-то люди проще, и понятливее, и ближе душой к нашему брату, чем все эти мизеры, среди которых мы живем. Прощайте! Никогда я не забуду вас…
Нос у него вздрогнул, губы сложились в добрую улыбку, и он неожиданно добавил:
А собственно говоря, и подлецы тоже несчастные люди, черт их возьми!
Когда он ушел, Антон Павлович посмотрел вслед ему, усмехнулся и сказал:
Хороший парень. Недолго проучит…
Почему?
Затравят… Прогонят…
Подумав, он добавил негромко и мягко:
В России честный человек что-то вроде трубочиста, которым няньки пугают маленьких детей…
Мне кажется, что всякий человек при Антоне Павловиче невольно ощущал в себе желание быть проще, правдивее, быть более самим собой, и я не раз наблюдал, как люди сбрасывали с себя пестрые наряды книжных фраз, модных слов и все прочие дешевенькие штучки, которыми русский человек, желая изобразить европейца, украшает себя, как дикарь раковинами и рыбьими зубами. Антон Павлович не любил рыбьи зубы и петушиные перья; все пестрое, гремящее и чужое, надетое человеком на себя для пущей важности , вызывало в нем смущение, и я замечал, что каждый раз, когда он видел пред собой разряженного человека, им овладевало желание освободить его от всей этой тягостной и ненужной мишуры, искажавшей настоящее лицо и живую душу собеседника. Всю жизнь А. Чехов прожил на средства своей души, всегда он был самим собой, был внутренне свободен и никогда не считался с тем, чего одни ожидали от Антона Чехова, другие, более грубые, требовали. Он не любил разговоров на высокие темы, разговоров, которыми этот милый русский человек так усердно потешает себя, забывая, что смешно, но совсем не остроумно рассуждать о бархатных костюмах в будущем, не имея в настоящем даже приличных штанов.
Красиво простой, он любил все простое, настоящее, искреннее, и у него была своеобразная манера опрощать людей.

Однажды его посетили три пышно одетые дамы; наполнив его комнату шумом шелковых юбок и запахом крепких духов, они чинно уселись против хозяина, притворились, будто бы их очень интересует политика, и начали ставить вопросы .
Антон Павлович! А как вы думаете, чем кончится война?
Антон Павлович покашлял, подумал и мягко, тоном серьезным, ласковым ответил:
Вероятно миром…
Ну, да, конечно! Но кто же победит? Греки или турки?
Мне кажется победят те, которые сильнее…
А кто, по-вашему, сильнее? наперебой спрашивали дамы.
Те, которые лучше питаются и более образованны…
Ах, как это остроумно! воскликнула одна.
А кого вы больше любите греков или турок? спросила другая.
Антон Павлович ласково посмотрел на нее и ответил с кроткой, любезной улыбкой:
Я люблю мармелад… А вы любите?
Очень! оживленно воскликнула дама.
Он такой ароматный! солидно подтвердила другая.
И все три оживленно заговорили, обнаруживая по вопросу о мармеладе прекрасную эрудицию и тонкое знание предмета. Было очевидно они очень довольны тем, что не нужно напрягать ума и притворяться серьезно заинтересованными турками и греками, о которых они до этой поры и не думали.
Уходя, они весело пообещали Антону Павловичу:
Мы пришлем вам мармеладу!
Вы славно беседовали! заметил я, когда они ушли.
Антон Павлович тихо рассмеялся и сказал:
Нужно, чтоб каждый человек говорил своим языком…
Другой раз я застал у него молодого, красивенького товарища прокурора. Он стоял пред Чеховым и, потряхивая кудрявой головой, бойко говорил:
Рассказом Злоумышленник вы, Антон Павлович, ставите предо мной крайне сложный вопрос. Если я признаю в Денисе Григорьеве наличность злой воли, действовавшей сознательно, я должен без оговорок упечь Дениса в тюрьму, как этого требуют интересы общества. Но он дикарь, он не сознавал преступности деяния, мне его жалко! Если же я отнесусь к нему как к субъекту, действовавшему без разумения, и поддамся чувству сострадания, чем я гарантирую общество, что Денис вновь не отвинтит гайки на рельсах и не устроит крушения? Вот вопрос! Как же быть?
Он замолчал, откинул корпус назад и уставился в лицо Антону Павловичу испытующим взглядом. Мундирчик на нем был новенький, и пуговицы на груди блестели так же самоуверенно и тупо, как глазки на чистеньком личике юного ревнителя правосудия.
Если б я был судьей, серьезно сказал Антон Павлович, я бы оправдал Дениса…
На каком основании?
Я сказал бы ему: Ты, Денис, еще не дозрел до типа сознательного преступника, ступай и дозрей!
Юрист засмеялся, но тотчас же вновь стал торжественно серьезен и продолжал:
Нет, уважаемый Антон Павлович, вопрос, поставленный вами, может быть разрешен только в интересах общества, жизнь и собственность которого я призван охранять. Денис дикарь, да, но он преступник, вот истина!
Вам нравится граммофон? вдруг ласково спросил Антон Павлович.
О да! Очень! Изумительное изобретение! живо отозвался юноша.
А я терпеть не могу граммофонов! грустно сознался Антон Павлович.
Почему?
Да они же говорят и поют, ничего не чувствуя. И все у них карикатурно выходит, мертво… А фотографиею вы не занимаетесь?
Оказалось, что юрист страстный поклонник фотографии; он тотчас же с увлечением заговорил о ней, совершенно не интересуясь граммофоном, несмотря на свое сходство с этим изумительным изобретением , тонко и верно подмеченное Чеховым. Снова я видел, как из мундира выглянул живой и довольно забавный человечек, который пока еще чувствовал себя в жизни, как щенок на охоте.
Проводив юношу, Антон Павлович угрюмо сказал:
Вот этакие прыщи на… сиденье правосудия распоряжаются судьбой людей.
И, помолчав, добавил:
Прокуроры очень любят удить рыбу. Особенно ершей!
Он обладал искусством всюду находить и оттенять пошлость искусством, которое доступно только человеку высоких требований к жизни, которое создается лишь горячим желанием видеть людей простыми, красивыми, гармоничными. Пошлость всегда находила в нем жестокого и острого судью.

Кто-то рассказывал при нем, что издатель популярного журнала, человек, постоянно рассуждающий о необходимости любви и милосердия к людям, совершенно неосновательно оскорбил кондуктора на железной дороге и что вообще этот человек крайне грубо обращается с людьми, зависимыми от него.
Ну еще бы, сказал Антон Павлович, хмуро усмехаясь, ведь он же аристократ, образованный… Он же в семинарии учился! Отец его в лаптях ходил, а он носит лаковые ботинки…
И в тоне этих слов было что-то, что сразу сделало аристократа ничтожным и смешным.
Очень талантливый человек! говорил он об одном журналисте. Пишет всегда так благородно, гуманно… лимонадно. Жену свою ругает при людях дурой. Комната для прислуги у него сырая, и горничные постоянно наживают ревматизм…
Вам, Антон Павлович, нравится NN?
Да… очень. Приятный человек, покашливая, соглашается Антон Павлович. Всё знает. Читает много. У меня три книги зачитал. Рассеянный он, сегодня скажет вам, что вы чудесный человек, а завтра кому-нибудь сообщит, что вы у мужа вашей любовницы шелковые носки украли, черные, с синими полосками…
Кто-то при нем жаловался на скуку и тяжесть серьезных отделов в толстых журналах.
А вы не читайте этих статей, убежденно посоветовал Антон Павлович. Это же дружеская литература… Литература приятелей. Ее сочиняют господа Краснов, Чернов и Белов. Один напишет статью, другой возразит, а третий примиряет противоречия первых. Похоже, как будто они в винт с болваном играют. А зачем все это нужно читателю, никто из них себя не спрашивает.
Однажды пришла к нему какая-то полная дама, здоровая, красивая, красиво одетая, и начала говорить под Чехова :
Скучно жить, Антон Павлович! Все так серо: люди, небо, море, даже цветы кажутся мне серыми. И нет желаний… Душа в тоске… Точно какая-то болезнь…
Это болезнь! убежденно сказал Антон Павлович. Это болезнь. По-латыни она называется morbus pritvorialis. Дама, к ее счастью, видимо, не знала по-латыни, а может быть, скрыла, что знает. Критики похожи на слепней, которые мешают лошади пахать землю, говорил он, усмехаясь своей умной усмешкой. Лошадь работает, все мускулы натянуты, как струны на контрабасе, а тут на крупе садится слепень и щекочет, и жужжит. Нужно встряхивать кожей и махать хвостом. О чем он жужжит? Едва ли ему понятно это. Просто характер у него беспокойный и заявить о себе хочется мол, тоже на земле живу! Вот видите могу даже жужжать, обо всем могу жужжать! Я двадцать пять лет читаю критики на мои рассказы, а ни одного ценного указания не помню, ни одного доброго совета не слышал. Только однажды Скабичевский произвел на меня впечатление, он написал, что я умру в пьяном виде под забором…
В его серых, грустных глазах почти всегда мягко искрилась тонкая насмешка, но порою эти глаза становились холодны, остры и жестки; в такие минуты его гибкий, задушевный голос звучал тверже, и тогда мне казалось, что этот скромный, мягкий человек, если он найдет нужным, может встать против враждебной ему силы крепко, твердо и не уступит ей.
Порою же казалось мне, что в его отношении к людям было чувство какой-то безнадежности, близкое к холодному, тихому отчаянию.
Странное существо русский человек! сказал он однажды. В нем, как в решете, ничего не задерживается. В юности он жадно наполняет душу всем, что под руку попало, а после тридцати лет в нем остается какой-то серый хлам. Чтобы хорошо жить, по-человечески надо же работать! Работать с любовью, с верой. А у нас не умеют этого. Архитектор, выстроив два-три приличных дома, садится играть в карты, играет всю жизнь или же торчит за кулисами театра. Доктор, если он имеет практику, перестает следить за наукой, ничего, кроме Новостей терапии , не читает и в сорок лет серьезно убежден, что все болезни простудного происхождения. Я не встречал ни одного чиновника, который хоть немножко понимал бы значение своей работы: обыкновенно он сидит в столице или губернском городе, сочиняет бумаги и посылает их в Змиев и Сморгонь для исполнения. А кого эти бумаги лишат свободы движения в Змиеве и Сморгони, об этом чиновник думает так же мало, как атеист о мучениях ада. Сделав себе имя удачной защитой, адвокат уже перестает заботиться о защите правды, а защищает только право собственности, играет на скачках, ест устриц и изображает собой тонкого знатока всех искусств. Актер, сыгравши сносно две-три роли, уже не учит больше ролей, а надевает цилиндр и думает, что он гений. Вся Россия страна каких-то жадных и ленивых людей: они ужасно много едят, пьют, любят спать днем и во сне храпят. Женятся они для порядка в доме, а любовниц заводят для престижа в обществе. Психология у них собачья: бьют их они тихонько повизгивают и прячутся по своим конурам, ласкают они ложатся на спину, лапки кверху и виляют хвостиками…
Тоскливое и холодное презрение звучало в этих словах. Но, презирая, он сожалел, и когда, бывало, при нем ругнешь кого-нибудь, Антон Павлович сейчас же вступится:
Ну зачем вы? Он же старик, ему же семьдесят лет…
Или:
Он же ведь еще молодой, это же по глупости…
И, когда он говорил так, я не видел на его лице брезгливости…
В юности пошлость кажется только забавной и ничтожной, но понемногу она окружает человека, своим серым туманом пропитывает мозг и кровь его, как яд и угар, и человек становится похож на старую вывеску, изъеденную ржавчиной: как будто что-то изображено на ней, а что? не разберешь.
Антон Чехов уже в первых рассказах своих умел открыть в тусклом море пошлости ее трагически мрачные шутки; стоит только внимательно прочитать его юмористические рассказы, чтобы убедиться, как много за смешными словами и положениями жестокого и противного скорбно видел и стыдливо скрывал автор.
Он был как-то целомудренно скромен, он не позволял себе громко и открыто сказать людям: Да будьте же вы… порядочнее! тщетно надеясь, что они сами догадаются о настоятельной необходимости для них быть порядочнее. Ненавидя все пошлое и грязное, он описывал мерзости жизни благородным языком поэта, с мягкой усмешкой юмориста, и за прекрасной внешностью его рассказов мало заметен полный горького упрека их внутренний смысл.
Почтеннейшая публика, читая Дочь Альбиона , смеется и едва ли видит в этом рассказе гнуснейшее издевательство сытого барина над человеком одиноким, всему и всем чужим. И в каждом из юмористических рассказов Антона Павловича я слышу тихий, глубокий вздох чистого, истинно человеческого сердца, безнадежный вздох сострадания к людям, которые не умеют уважать свое человеческое достоинство и, без сопротивления подчиняясь грубой силе, живут, как рабы, ни во что не верят, кроме необходимости каждый день хлебать возможно более жирные щи, и ничего не чувствуют, кроме страха, как бы кто-нибудь сильный и наглый не побил их.
Никто не понимал так ясно и тонко, как Антон Чехов, трагизм мелочей жизни, никто до него не умел так беспощадно правдиво нарисовать людям позорную и тоскливую картину их жизни в тусклом хаосе мещанской обыденщины...

Каждый новый рассказ Чехова все усиливает одну глубоко ценную и нужную для нас ноту ноту бодрости и любви к жизни.
Жизнь долгая будет еще и хорошего, и дурного, всего будет! Велика матушка Россия!..
В новом рассказе, трагическом, мрачном до ужаса, эта нота звучит сильнее, чем раньше, и будит в душе радость и за нас, и за него, трубадура хмурой действительности, грустного певца о горе, страданиях нудных людей.
Глядя на жизнь и наше горе, Чехов, сначала смущенный неурядицей и хаосом нашего бытия, стонал и вздыхал с нами, ныне, поднявшись выше, овладев своими впечатлениями, он как огромный рефлектор собрал в себя все лучи ее, все краски, взвесил все дурное и хорошее в сердце своем и говорит:
Жизнь долгая, будет еще и хорошего, и дурного, всего будет! Велика матушка Россия! Я во всей России был и все в ней видел, и ты моему слову верь, милая. Будет и хорошее, будет и дурное. Я ходоком в Сибирь ходил, и на Амуре был, и на Алтае, и в Сибирь переселился, землю там пахал, соскучился потом по матушке России и назад вернулся в родную деревню. Назад в Россию пешком шли; и помню, плывем мы на пароме, а я худой-худой, рваный весь, босой, озяб, сосу корку, а проезжий господин тут какой-то на пароме, если помер, то царство ему небесное, глядит на меня жалостно, слезы текут. Эх, говорит, хлеб твой черный, дни твои черные... А домой приехал, как говорится, ни кола, ни двора: баба была, да в Сибири осталась, закопали. Так, в батраках живу. Вот и помирать не хочется, милая, еще бы годочков двадцать пожил; значит, хорошего было больше. А велика матушка Россия!..
И огромные родятся в ней таланты, прекрасные, глубокие сердца в ней есть! Будем верить, что хорошего не только было больше, но и будет больше.

Максим ГОРЬКИЙ

<p>А.П. Чехов читает  Чайку  артистам Художественного театра. Фотография. 1898 г.</p> А.П. Чехов читает Чайку артистам Художественного театра. Фотография. 1898 г.

Человек, в котором всё прекрасно

"В человеке должно быть всё прекрасно: и лицо, и одежда, и душа, и мысли".
А.П. Чехов. Дядя Ваня

Вынужденный когда-то писать очерки и небольшие забавные рассказики ради заработка, Антон Павлович Чехов со временем стал классиком, одним из тех, без кого невозможно представить русскую литературу. При жизни Чехову доставалось от критиков, упрекавших его в пессимизме, беспринципности, отсутствии идеалов и необходимого тогда направления , и даже суливших смерть под забором. Писали, будто творчество его остается чужим и чуждым различным чаяниям интеллигенции, не желали видеть в нем большого художника. Стремясь записать Чехова в какой-нибудь идейный лагерь, не пытались понять его своеобразия, прочитать в сонме созданных им образов мировоззрения и поисков, рассмотреть за внешне традиционным текстом привнесенную новизну.

Чехов не занимался крупной формой, не писал романов. Им создано множество рассказов и очерков, несколько повестей и пьес. Но чтобы составить верное представление о писателе, двух-трех рассказов недостаточно. В случае с Чеховым необходимо сложить воедино впечатления от самых разных его вещей. Только тогда становится понятно, что чеховское творчество это не усилие рассмешить публику, но непрерывное искание и служение человечеству.
Уже не раз отмечалось, что любое искусство, в том числе и литература, только тогда остается собой, когда сохраняет независимость от существующих веяний, от социального заказа и требований группы, когда свобода творчества не ограничивается рамками направлений . В противном случае получается имитация, потому что исчезает главное, то, что составляет суть, стержень искусства. Речь идет о непосредственности восприятия художником отображаемых явлений, об интуитивном постижении мира, выраженном затем в понятных образах, о рационализации интуиции творца, когда при взгляде на предмет возникают смутные ощущения, что-то вроде предчувствий, и задача художника поймать за хвост этих призрачных птиц , рассмотреть поближе и передать затем увиденное в образах, красках и звуках. Но если исчезает интуитивное начало, если побеждают заданность, нарочитость и тенденциозность (каковы бы ни были эти тенденции), остается подделка. Вместе с тем большое искусство требует от своих создателей полной отдачи, дабы приблизиться к главной своей цели познанию человека, его природы, его назначения в мире, а также обустройству человеком жизни, преображению темных ее сторон.

***

Чехов является одним из крупнейших русских мыслителей, не поступившимся, несмотря на нападки критиков, творческой свободой и объявившим задачей искусства поиск правды и смысла человеческого бытия, посвятившим свою короткую и нелегкую жизнь этому поиску. Его герои то и дело провозглашают, что каждому человеку нужно, да просто необходимо стремиться к чему-то высокому, высшему, общему. Человеку надо во что-то верить, а иначе жизнь теряет смысл, становится скучной рутиной, толкающей человека на озорство и глупости. Вера вот одна из важнейших для Чехова тем. Но веру он понимал не так, как современные православные писатели, чье искусство, к слову, определяется именно социальным заказом, то есть заданностью.
Вера по Чехову это способность духа, и этой способностью, по мнению Антона Павловича, щедро наделены русские люди. Русская жизнь, считал Чехов, в силу особенностей своего устройства и развития, есть не что иное, как непрерывный ряд верований и увлечений . Ф.М. Достоевскому ныне приписывают изречение о том, что якобы русский человек без православия дрянь, а не человек . Никто, правда, никогда не уточняет, где именно великий русский писатель обронил эту фразу. Но вот в чем точно можно не сомневаться, так это во мнении А.П. Чехова, считавшего, что если русский человек не верит в Бога, то это значит, что он верует во что-нибудь другое .
Творчество Чехова и посвящено в первую очередь отображению поиска русским человеком своей веры. Но опять же, Чехов не писал о том, как некий человек, алчущий правды, однажды пришел в храм, потом покрестился, причастился и стал жить-поживать да добра наживать. Вера для Чехова не ритуал, это высший смысл, все объясняющий и освещающий. Лишенные этого смысла герои Чехова мятутся, скучают, безобразничают со скуки, мучаются от тоски или угрызений совести, ищут и… зачастую ничего не находят.
Сегодня говорят, что большевики разрушили храмы, народ потерял опору в вере, и потому все в стране пошло наперекосяк. Но во времена Чехова все храмы стояли на своих местах, однако, если верить писателю, алчущих и жаждущих правды было не меньше, чем в наши дни. Потому что прийти в храм или просто назвать себя православным еще не значит, по Чехову, обрести тот самый высший смысл. Один из героев вопрошает своего отца: Зачем эта ваша жизнь, которую вы считаете обязательною и для нас, зачем она так скучна и бездарна, зачем ни в одном из этих домов, которые вы строите уже тридцать лет, нет людей, у которых я бы мог поучиться, как жить, чтобы не быть виноватым? Во всем городе ни одного честного человека! Эти ваши дома проклятые гнезда, в которых сживают со свету матерей, дочерей, мучают детей… <…> Город лавочников, трактирщиков, канцеляристов, ханжей, ненужный, бесполезный город, о котором не пожалела бы ни одна душа, если бы он провалился сквозь землю! ( Моя жизнь ).
Или вот житель такого же города, фельдшер Сергей Сергеич из Палаты №6 : В углу, в приемной, стоит большой образ в киоте, с тяжелою лампадой, возле ставник в белом чехле; на стенах висят портреты архиереев, вид Святогорского монастыря и венки из сухих васильков. Сергей Сергеич религиозен и любит благолепие. Образ поставлен его иждивением; по воскресеньям в приемной кто-нибудь из больных, по его приказанию, читает вслух акафист, а после чтения сам Сергей Сергеич обходит все палаты с кадильницей и кадит в них ладаном . Больным Сергей Сергеич объясняет: Болеем и нужду терпим оттого, что господу милосердному плохо молимся . Сергей Сергеич ничего не ищет, всё у него есть и плавные манеры, и новый костюм, и белый галстук, и даже практика у фельдшера больше, чем у доктора.
Зачем эта жизнь? , Как жить? другие герои Чехова в муках ищут ответы на эти проклятые вопросы. Но найти их, оказывается, не так-то просто. Кто-то сдается в этих поисках и, как герои Крыжовника , Ионыча , Трех сестер , довольствуется накоплениями, стяжанием, сиюминутными радостями. Кто-то гибнет в своих поисках ( Палата №6 , Иванов ), кто-то, преодолев себя, пытается вернуться к новой жизни ( Дуэль ), а кто-то лишь утешается надеждой ( Дама с собачкой , Дядя Ваня ).
Самое страшное для Чехова это пошлость, то есть обессмысленная жизнь; это человеческие невежество и дремучесть, варварство и жестокость. И Россия Чехова это не только ищущие смысл интеллигенты, но и коснеющий в невежестве и пороках народ ( В овраге , Печенег , Бабы ). Впрочем, уместнее применительно к творчеству Чехова было бы говорить не только о России, но о человечестве вообще, поскольку темы, затронутые писателем и раскрытые на русском примере, имеют общечеловеческое звучание и понятны во всем мире. Точно так же, как понятны всем Шекспир и Байрон, Шиллер и Гёте, Мольер и Бальзак.
В Палате №6 только сумасшедшие Иван Дмитрич да Андрей Ефимыч заняты поисками высшего смысла и разрешением предвечных вопросов бытия. А вокруг полное равнодушие ко всему, кроме своего кармана и желудка. И как олицетворение такого взаимодействия Дарьюшка, прерывающая размышления Андрея Ефимыча одной и той же фразой: Андрей Ефимыч, вам не пора пиво пить?
И Андрей Ефимыч не выдерживает противостояния с реальным миром, как и большинство человеческих особей, попадая в сумасшедший дом, выход из которого, точно Цербер из Аида, сторожит еще одна символическая фигура Никита: …Старый отставной солдат с порыжелыми нашивками. У него суровое, испитое лицо, нависшие брови, придающие лицу выражение степной овчарки, и красный нос; он невысок ростом, на вид сухощав и жилист, но осанка у него внушительная и кулаки здоровенные. Принадлежит он к числу тех простодушных, положительных, исполнительных и тупых людей, которые больше всего на свете любят порядок и потому убеждены, что их надо бить. Он бьет по лицу, по груди, по спине, по чем попало, и уверен, что без этого не было бы здесь порядка .
Чаще всего герои Чехова вроде Андрея Ефимыча оказываются не в состоянии справиться с такими никитами. Так в творчество писателя входит другая тема тема бессилия против пошлости, невозможности подняться над рутиной, выбраться из оврага, уехать, в конце концов, в Москву, кажущуюся далекой и прекрасной. Одни персонажи понимают, а те, что попроще, ощущают, что в их жизни что-то не так, что недостает чего-то главного.
Героиня рассказа В овраге Варвара рассуждает: Одно слово, живем, как купцы, только вот скучно у нас. Очень уж народ обижаем… Семейство Цыбукиных, к которому принадлежит и Варвара, действительно обижает народ, обвешивая, обманывая, мошенничая. В итоге одна из невесток убивает племянника, окатив того кипятком. Но никого это особенно не ужасает. Ребенка похоронили, и все пошло своим чередом: Цибукины воруют и мошенничают, Варвара хоть и старается добрыми делами покрыть грехи остального семейства, но при этом полнеет и хорошеет. Только Липа, мать убитого младенца, терзается вопросом: Зачем маленькому перед смертью мучиться? И в этом вопросе темной, несчастной Липы угадываются другие слова: Почему так несправедливо устроен мир, и что нужно сделать, чтобы изменить его? В ответ от такого же темного старика Липа слышит сомнительное утешение: Велика матушка-Россея! Конечно, велика. И не одна Липа в России страдает, мучается неразрешимыми вопросами и не находит покоя.

Но как обрести главное в жизни, как изменить саму жизнь, эти люди не знают. Либо знают, но не имеют для действия решимости и сил. И здесь кроется главный вопрос Чехова: Отчего один гаснет в чахотке, другой пускает пулю в лоб, третий ищет забвения в водке, картах, четвертый, чтобы заглушить страх и тоску, цинически топчет ногами портрет своей чистой, прекрасной молодости? Отчего мы, упавши раз, уже не стараемся подняться и, потерявши одно, не ищем другого? Отчего? ( Рассказ неизвестного человека ). Исследуя человеческую душу, ее потенциальную способность двигать горы и фактическую беспомощность, Чехов приходит к заключению, что в громадном большинстве своем человек груб, неумен, глубоко несчастлив.
Только вера, считает писатель, может сохранить и приумножить в человеке человеческое, оградить от пошлости, вытащить из символического оврага. Но во что надо верить? Рецептов писатель не дает. Но профессор из Скучной истории убежден, что каждому нужен бог живого человека . А значит, нужна вера в идеал человека, в необходимость всеобщего делания добра, в неустанный труд ради прекрасной цели, то есть ради всечеловеческого блага.
Герои Чехова постоянно повторяют, что нужно работать, нужно творить добро, помня о том, что рядом всегда кто-то нуждается. Нельзя успокаиваться и уж тем более распускаться. О постоянной работе над собой, о самосовершенствовании он писал и в письмах. Хорошо известны его послания брату Николаю от 1886 года и А.С. Суворину от 1889 года. Что писатели-дворяне брали у природы даром, признавался он, по сути, Суворину, то разночинцы покупают ценою молодости. Напишите-ка рассказ о том, как молодой человек, сын крепостного, бывший лавочник, певчий, гимназист и студент, воспитанный на чинопочитании, целовании поповских рук, поклонении чужим мыслям, благодаривший за каждый кусок хлеба, много раз сеченный, ходивший по урокам без калош, дравшийся, мучивший животных, любивший обедать у богатых родственников, лицемеривший и богу, и людям без всякой надобности, только из сознания своего ничтожества, напишите, как этот молодой человек выдавливает из себя по каплям раба и как он, проснувшись в одно прекрасное утро, чувствует, что в его жилах течет уже не рабская кровь, а настоящая человеческая . Как именно добиться такого результата, Антон Павлович подробно изложил в письме к брату, создав, по сути, кодекс воспитанного человека, или план работы над собой. В конце письма значилось: Тут нужны беспрерывный дневной и ночной труд, вечное чтение, штудировка, воля... Тут дорог каждый час . К этому зовут и его персонажи со страниц повестей и рассказов.

Чего нет в творчестве Чехова, так это призывов к религиозной вере, то есть к вере в догматы Церкви, нет и призывов посещать храм. Более того, несмотря на все, порой весьма многословные, высказывания его героев, точно нельзя передать, в чем же его символ веры, как и на что призывал он уповать, говоря о необходимости обретения бога живого человека . Скорбевший о человеческом несовершенстве, он и сам как будто оставался в вечном поиске, веруя, что есть на свете вера, могущая вызволить человека из оврага или из лап охранника Никиты и делающая человека сильнее каждодневности, сильнее скуки и привычки. Вместе со своими героями он и сам мучительно искал веру, правду и красоту и звал за собой читателя. Потому и не можем мы сказать определенно, во что же верил А.П. Чехов, но знаем от него, что нужно выдавливать из себя по капле раба, трудом преображать мир и добром облегчать страдания ближних. Пусть все зло земное и все страдания утонут в милосердии. Не все будет получаться, после двух шагов вперед неизбежен шаг назад. Но главное не останавливаться, понемногу продвигаясь дальше. И только так можно доплыть до настоящей правды, только тогда услышать ангелов и увидеть небо в алмазах.

Светлана ЗАМЛЕЛОВА

Интересна статья?

0 комментариев *