Взятки, сожжения и голые девственницы

Реакция на эвакуированных из Китая украинцев и примкнувших к ним иногстранцев показала, что заповедь о любви к ближнему — пустой звук. Но в история знает и куда более печальные примеры

Дмитро ПОЛЮХОВИЧ

Как боролись бы с коронавирусом в былые времена

История со всенародными протестами против соседства с эвакуированными из Китая согражданами ярко показала, насколько "глубоко" укоренились в нашем обществе "христианские ценности". Как оказалось, и для галицких греко-католиков, и для православных с востока (вне зависимости от патриархатов) слова Христа о любви к ближнему — пустой звук.

Заповедь новую даю вам, да любите друг друга; как Я возлюбил вас, [так] и вы да любите друг друга. По тому узнают все, что вы Мои ученики, если будете иметь любовь между собою. (От Иоанна 13:34-35)

Причем речь здесь шла даже не о заболевших, а о здоровых людях, просто прибывших из зоны эпидемии. Но панический и иррациональный страх объединил восток и запад Украины похлеще "Акта злуки". В некоторых местах протестующие даже жгли шины. Большой, кстати, прогресс по сравнению с не таким уж далеким, как оказалось, темным Средневековьем. Ранее в таких случаях обычно жгли евреев.

ВО ВСЯКОЙ НЕПОНЯТНОЙ СИТУАЦИИ — ЖГИ ЕВРЕЕВ

Печально знаменитая Великая Чума XIV века началась в 1334-м в том же Китае. Первая, еще довольно туманная информация о некой ужасной болезни, расползающейся с Востока и убивающей людей всего за несколько дней, начала распространяться по Европе еще летом 1346-го. Мор изначально восприняли как обрушившуюся на грешников-магометан Божью кару. Но вскоре смерть пришла и к добрым христианам.

Весной 1347-го "всадник на бледном коне" появился в Крыму, а оттуда ускакал по побережью Черного, а затем и Средиземного моря, выкашивая жителей Балкан, Ближнего Востока, Греции, Италии. В ноябре 1347 г. болезнь добралась до Марселя, чуть попозже — до Авиньона и стала распространяться в глубь Франции. К началу 1348 г. мор охватил Испанию. Летом чума приплыла в Англию.

Смерть не щадила ни бедных, ни богатых, ни простолюдинов, ни аристократов. В начале сентября 1348 г. от чумы, например, умерла Джоанна Плантагенет — дочь английского короля Эдуарда III. Вскоре в Париже скончалась королева Франции Жанна Бургундская.

В бушующих вокруг смертях тут же обвинили евреев, мол, это они в силу извечной злокозненности отравили колдовским зельем колодцы и водоемы. Первая кровь пролилась в апреле 1348 г. в Тулоне, где обезумевшая от страха и ненависти толпа устроила погром в местном еврейском квартале. Тогда погибло около полусотни людей, растерзанных в собственных домах. Чуть позже волна насилия в отношении представителей "ветхозаветного племени" прокатилась по всей Франции и Испании.

Масла в огонь подливал и тот факт, что евреи хоть и умирали от страшного мора, но несколько меньше, чем их соседи. Причина была не в сговоре с Дьяволом, а в строгом соблюдении ими ряда гигиенических и "диетических" правил, прописанных на уровне религиозных законов. Например, среди разносчиков чумы были кролики и зайцы. Ослабевших больных животных легко били охотники, а тушки с чумными блохами вскоре оказывались в домах обывателей со всеми вытекающими последствиями. У евреев же эти животные были строго табуированы к употреблению в пищу.

К концу сентября 1348 г. панические слухи о евреях-отравителях достигли стоящего на берегу Женевского озера швейцарского городишка Шильона. Все местные евреи тут же были арестованы. На роль главного отравителя оперативно назначили врача Балавигнуса. Несчастный эскулап под нечеловеческими пытками сознался, что он-де с пособниками отравил все местные колодцы. Дьявольское зелье, мол, готовилось на основе оскверненных облаток для причастия, порошка из христианских сердец, толченых ящериц, змей, пауков и прочих колдовских ингредиентов.

Последнее привело к новой волне погромов по всем швейцарским и германским землям. Особенно масштабно борьба с эпидемией проявилась в Базеле. В первые дни 1349-го шесть сотен местных евреев оперативно заковали в железо и торжественно сожгли в специально построенном для казни деревянном доме. Далее массовые погромы и сожжения прошли почти во всех городах Священной Римской империи.

Папа Римский Климент VI пытался остановить кровавую вакханалию и даже выпустил по этому поводу две буллы, но безуспешно. Попытался вступиться за евреев и бургомистр Страсбурга, но его тут же сместили. Вскоре в этом городе заживо сожгли около 900 "отравителей". В марте того же 1349 г. в городе Эрфурте в "чумном" погроме погибли около 3 тыс. евреев.

Где не было евреев в роли козлов отпущения, выступали иностранцы, иноверцы, представители специфических профессий (например, могильщики) или другие выбивающиеся из общей массы люди. Все эти казни воспринимались современниками не только как акт возмездия, но и как аналог массовых кровавых языческих жертвоприношений, направленных на ублажение разгневанного божества.

Сжигание иудеев, однако, помогало мало. Пандемия чумы сошла на нет только к 1351 г., унеся, по разным оценкам, от четверти до двух третьих населения Европы.

1 of 4 Чумной Доктор Шнабель фон Ром ( Доктор Клюв Рима ), гравюра Поля Фюрста, 1656 Чума, средневековая миниатюра Гравюра, изображающая сожжение евреев-чумоносцев. Хартман Шедель "Liber chronicorum ab initio mundi", 1493 Шествие флагеллантов из города Брюгге в город Турне (Бельгия) в день Успения 1349 г. (Библиографический институт, Лейпциг)

ПЛУГОМ, ОГНЕМ И КОЛДОВСТВОМ

Чума сняла свой "урожай" и на украинских землях. "Был мор силен, зело в Смоленске, и в Киеве, и в Чернигове, и во всей земле Русской смерть люта, и напрасна и скара", — писал летописец в 1352 г. "Моровая язва" приходила на земли Украины и позже. В частности в 1375, 1419, 1424, 1652 гг. Особенно жестокой была эпидемия 1710-1711 гг., после которой "пуст город Киев остался", а на могилах умерших от чумы ставили кресты, которые, по поверью, "запечатывали" чуму.

Последняя масштабная эпидемия чумы прокатилась по Украине в 1770-1771 гг. Тогда мор добрался и до Москвы, где вызвал знаменитый чумной бунт. Болезнь на Подолье, Киевщину и дальше во время очередной русско-турецкой войны (1768-1774 гг.) завезли из Молдавии и Валахии русские военные.

Причиной этого мора стало традиционное русское хобби — мародерство. Вереницы телег с награбленным перевозили к родным березам не только "трофейное" добро, но и чумных блох. Тогда в Подольском, Брацлавском и Волынском воеводствах умерло от мора более 200 тыс. человек. В самом Киеве — около 3 тыс. В Москве и окрестностях чума унесла жизни почти 100 тыс. человек. Локальные вспышки чумы фиксировались и позже.

Кроме чумы неслабый урожай смертей собирали холера и оспа. Но далее речь пойдет не о самих эпидемиях, а о способах борьбы с ними.

Еще в середине ХIХ века природа эпидемий была непонятна. В народе это считалось карой Божьей или гнусным колдовством (а чаще всего и тем и тем одновременно). Соответственно, чтобы избежать Божьего гнева, нужно было показать свою праведность. Например, в Любеке в 1348 г. жаждущие спастись стали массово отдавать монастырям все свое состояние. Когда же страх монахов перед чумой стал преобладать над жаждой наживы, братия, наглухо закрыв врата, перестала принимать пожертвования, то искавшие спасения стали попросту перебрасывать мешочки с монетами и ценности через монастырские стены.

От греха пытались очиститься не только взяткой монахам, но и более болезненными (в полном смысле слова) методами. Например, самобичеванием. В частности, в 1349 г. в разгар Великой Чумы в Германии появилась и быстро распространилась едва ли не по всей католической части Европы секта флагеллантов (лат. flagellare — "хлестать, сечь, бить, мучить").

Придя в очередной чумной город "бичующиеся", громко распевая псалмы, сначала обходили все основные улицы, после чего собирались в заранее обусловленном месте, где и устраивали шоу массового покаяния. Они обнажались по пояс и крестообразно укладывались на землю, принимая различные позы в зависимости от довлеющего над ними греха. Изменявшие женам лежали лицом вниз, клятвопреступники укладывались на бок и лежали с приподнятыми кверху тремя пальцами (как во время присяги), воры лежали с выставленной рукой и т. д. После флагеллант-экзекутор начинал хлестать лежащих сотоварищей бичом. Но это была только первая порция. Далее кающиеся начинали хлестать как сами себя, так и других. Естественно, под пение псалмов. Только пройдя этот обряд очищения, "бичующиеся" начинали громко призывать небо избавить город от мора.

После довольно кровавого представления флагелланты, собрав немалые пожертвования с горожан, перемещались в другой город. Секта процветала недолго. Летом 1349-го в Авиньоне Папа Климент VI стал свидетелем очередной сцены самобичевания, после чего тут же объявил флагеллантство ересью.

В Украине самым распространенным способом противостоять эпидемии (чуме, оспе, холере) являлось опахивание. То есть проведение плугом защитной борозды вокруг всего села или местечка. Естественно, лишь протянуть лошадями или волами плуг было бы слишком просто для такого важного дела, как противоэпидемиологическая магия. Здесь был нужен целый обряд. Лучше всего, если в плуг впрягались женщины. Желательно — девственницы. Еще лучше — в костюмах Евы. В многонациональных местечках Подолья, где бок о бок жили украинцы, поляки и евреи, зафиксированы случаи, когда в плуг поочередно впрягали представительниц всех этнорелигиозных групп — борьба с мором была общим делом.

В зависимости от региона обряд опахивания проходил по различным сценариям. Например, процесс мог происходить под ритуальные песнопения. А мог — в гробовой тишине и сопровождаться только сопением обнаженных девиц, волокущих тяжелый плуг. Часто опахиванию предшествовал крестный ход (по тому же периметру, где вскоре должна была пролечь борозда).

В своей книге "Колдовство: документы, процессы, исследование" (С.-Петербург, 1877) известный историк Владимир Антонович рассказал об одном таком крестном ходе, а точнее, о том, во что хождение вылилось. От прочитанного стынет кровь. Случившееся — яркий пример того, во что может превратиться страх перед болезнью и массовая истерия толпы, и, как нельзя лучше, иллюстрирует происходившее вчера в Новых Санжарах.

В 1738 г. на Подолье вспыхнула очередная эпидемия чумы. Желая предохраниться от заразы, жители села Гуменцы перед тем, как запустить голых девиц с плугом, затеяли ночной крестный ход вокруг своего села. Между тем в соседнем селе Пржевратьи у мелкого шляхтича Михаила Матковского сбежали кони, и тот, на свою беду, отправился их искать.

Повстречав среди полей бредущего в ночи шляхтича, селяне тут же решили, что это и есть тот самый разносящий чуму упырь — ведь добрый христианин не будет шляться ночью в одиночестве вдали от жилья. Незадачливого Матковского тут же жестоко избили и, оставив умирать среди полей, покрестоходили дальше.

Шляхтич тем временем очнулся и кое-как дополз до своего дома. Узнав, что "упырь" жив, жители Гуменец, вооружившись кто чем мог, тут же нагрянули в Пржевратье, схватили "упыря" и приволокли Матковского на судилище. Дав для профилактики 50 ударов канчуком, шляхтича начали допрашивать на предмет его связи с моровой язвой. Тот все отрицал, клялся в невиновности и что-то там бормотал о конях, но "упырю" никто не верил. В итоге громада единогласно присудила сжечь негодника.

Священник, исповедав Матковского, объявил:

"Мое дело заботиться о душе, а о теле — ваше; жгите скорее".

В толпе раздавался крик: "Нужно жечь!" — и Матковского передали в руки экспертов. Один из них, шляхтич Лобуцкий, вырезал пояс из сыромятной кожи, окружил им голову жертвы, заложив в уши под повязку камушки и, затем сложив в узел пояса палку, стал его стягивать. Другой "эксперт" по упырям, некий Войтех Дикий, замазывал свежим навозом лживый рот Матковского (тот так и не покаялся, что он упырь), а дьяк Андрей Софопчук, намочив большую тряпку в дегте, обвязал глаза несчастному. После этого селяне устроили грандиозный костер из 40 возов дров и 20 возов соломы, втащили на него Матковского и сожгли.

Подоляне в борьбе с эпидемиями вообще славились "добротой". В том же труде Владимира Антоновича читаем о событиях в селе Ярмолинцы (ныне одноименный райцентр в Хмельницкой обл.), случившихся во время чумы уже 1770-го. Там жертвой обезумевшей толпы стал некий Иосиф Маронит, ранее приехавший из Турции (в те годы она была совсем рядом, за Днестром). По мнению селян, он был разносчиком чумы, поскольку являлся иностранцем, да еще и очень успешным лекарем. Ну и евреем, естественно. Несчастного эскулапа сожгли, предварительно погрузив в бочку со смолой.

Не менее жуткая история случилась в Красилове (райцентр все той же Хмельнитчины). Во время эпидемии 1720 г. местные жители решили, что болезнь наколдовала некая Проська Каплунка. Выбор на нее пал по причине ее долголетия (старухе на тот момент исполнилось 120 лет). Чтобы спасти округу от болезни, Каплунку наполовину закопали в землю, а выступающие из земли голову и плечи завалили хворостом и подожгли. Обгоревшие останки привалили мельничным жерновом (чтобы не вылезла).

Впрочем, в борьбе с эпидемиями в Украине не все было так жестоко и кроваво. Эхо одного из противоэпидемиологических обрядов даже стало историческим анекдотом.

В поселке Сатанове Хмельницкой области автору рассказали одну забавную байку об "антихолерной" магии. События, если верить преданию, произошли во время эпидемии холеры 1830-1831 гг. Когда эпидемия холеры достигла пика, руководители местной еврейской общины решили провести один защитный ритуал. В качестве кладбищенского сторожа они специально наняли некоего москаля, осевшего в местечке. Пришлый чужак-инородец и иноверец должен был выступить в качестве обрядового привратника Мира мертвых. По заранее оговоренному сценарию москаль должен был встать на пути очередной похоронной процессии и не пускать ее на кладбище. Мол, сколько можно умирать? Хватит уже! Места для холерных могил не осталось!

Во время "ссоры" с могильщиками москаль-привратник должен был как можно чаще повторять ключевые фразы: "Хватит умирать!", "Достаточно смертей", "Нет места для холеры" и т. п. Такая себе магия слова.

После долгого спора сторож должен был "сжалиться" и в обмен на серебряный рубль пропустить могильщиков с мертвецом, сказав напоследок: "Это последнего хороните, больше смертей от холеры не будет, потому что места на кладбище уже нет".

Рассказывают, что дядя все так и сделал, и даже лучше! Поэтому организаторы обряда вместо рубля ткнули тому золотой червонец. "Сторож" от такого аттракциона невиданной щедрости сначала потерял дар речи, а потом, говорят, воскликнул:

"Ничего себе! Да я за такие деньги весь Сатанов здесь положу!"

Одним словом, все испортил, и вся магия ушла коту под хвост.

Естественно, что это только исторический анекдот, появившийся уже после эпидемии, когда люди шутками старались загладить шрамы от пережитого недавно ужаса. "Москаль" никак не мог такого ляпнуть, потому что к противоэпидемиологическим обрядам все относились очень серьезно — холера ведь не разбирала, кто какой национальности или вероисповедания.

dsnews.ua

Интересна статья?

0 комментариев *

  1. КолоРадЪ     #1     0  

    Страдальцы евреи (вероятно, это был очередной холокост), украинцы, живущие в Киеве и на Смоленщине и мародёры русские. Виктор, Вы провокатор и это негодяйство.

    Чума 1770-1771 гг. в Москве

    Одна из выдающихся заслуг Григория Орлова перед Отечеством и русской историей — избавление Москвы от чумы. Именно благодаря его мерам чума была остановлена и не допущена в столицу. Но сначала опишем события в Москве, приведшие к вмешательству князя Г.Г. Орлова.

    Шел 1770 г., Россия вела войну с Турцией, поэтому основные военные силы были направлены на фронт. В городах оставался только небольшой гарнизон, отвечавший за порядок. Именно это обстоятельство и привело к тому, что в Москве под влиянием страшной болезни вспыхнул бунт. Чуму на своих штыках принесли в Россию как раз солдаты, участвовавшие в войне: она повстречалась им в Молдавии. В России тогда не знали, что это за болезнь и как от нее уберечься, поэтому чума очень быстро распространилась по Украине, Брянской, Тверской областям и перешла на Москву. Поначалу градоначальники не придавали особого значения болезни: были приняты обычные в таких случаях меры, да и то только наполовину Москва была окружена заставами, на которых осматривали всех въезжающих, но болезнь все равно проникла в город — через раненых солдат. Первые признаки чумы появились в первопрестольной 17 декабря 1770 г. в малом госпитале на Введенских горах. Главный врач этого госпиталя А.Ф. Шафонский сообщил обер-полицмейстеру Москвы Н.И. Бахметеву и главнокомандующему графу П.С. Салтыкову, что в этот день в госпитале от чумы умерло 14 человек и еще двое имеют все признаки болезни. В донесениях императрице того времени видно, что московские чиновники не придавали значения распространявшейся заразе и не принимали должных мер еще тогда, когда продвижение чумы можно было остановить.

    Действия градоначальники начали предпринимать в тот день, когда о болезни было доложено в Петербург, то есть 22 декабря. Консилиум, собранный по этому случаю и состоявший из лучших врачей того времени в Москве Эразмуса, Шкиадана, Кульмана, Мертенса, фон Аша, Венемианова, Зыбелина и Ягольского, решил, что напасть, обрушившаяся на Москву, это моровая язва (так в то время называли чуму). Об этом было доложено главнокомандующему. В качестве превентивных мер решили оцепить госпиталь, чтобы изолировать больных от здоровых. Однако сделать это было не так просто, о чем Салтыков и писал государыне: «Не надеясь на себя, призывал я доктора Мертенса и требовал его совету, который мне и дал на все то, что уже сделано; кроме того, он требует, чтоб въезд в Москву всем запретить, что никоим образом сделать неможно: в таком великом городе столько людей, кои питаются привозным харчем, кроме помещиков, и те получают из своих деревень; товары к портам везут чрез Москву; все — мясо, рыба и прочее — все через здешний город идет; низовые города — Украина — со всех сторон едут; воспретить невозможно. Из Украины же проезд, кажется, необходим: кроме курьеров, армия требует многого, необходимо посылать должно кого для подрядов и приему вещей в полки»{37}. Как известно, никаких мер принято не было. Наступил январь, трескучие морозы остановили чуму. Обстановка в Москве стабилизировалась: новых случаев болезни зарегистрировано не было, всех приезжавших в Москву тщательно досматривали, дороги были заметены снегом, поэтому количество людей, едущих в Москву, сильно уменьшилось. Однако Салтыков продолжал жаловаться, что людей для оцепления Москвы не хватает. Зима заморозила чуму, но зима прошла, снег начал таять… Перезимовав, чума вновь вышла на охоту: в марте начались новые случаи болезни. Только теперь впереди было лето, и на природу надеяться не приходилось. Моровая язва стала косить людей десятками. Только теперь в столице опомнились: было рекомендовано принять соответствующие меры, чтобы не дать чуме распространиться. За дело взялись решительно:

    1) Москва была объявлена зоной карантина; всех, кто въезжал и выезжал из нее, досматривали на предмет болезни;

    2) посещение города без разрешения главнокомандующего запрещалось, город хотели закрыть, но на практике осуществить это оказалось невозможно;

    3) продукты, которые доставлялись в Москву из других мест и областей, свозились в определенные места в 50 км от Москвы, а жители города должны были приходить в установленные дни и часы и покупать необходимое под надзором полиции;

    4) в этих импровизированных торговых местах разводили костры и ставили бочки с уксусом, в который надо было обмакивать деньги. Полиция же наблюдала, чтобы люди не дотрагивались друг до друга;

    5) московские, владимирские, переяславские, тверские и крутицкие священники с амвона обязывались читать проповеди о чуме и о том, как ее избежать;

    6) для столицы на расстоянии 750 км от зачумленной Москвы на Тихвинской, Старорусской, Новгородской и Смоленской дорогах выставлялись карантины. Всех едущих осматривали, окуривали, а вещи, письма, деньги протирались уксусом;

    7) все полки были приведены в состояние боевой готовности, чтобы в случае бунта подавить его.

    В Москву же для решения проблемы сначала были отправлены два представителя от императрицы — генерал-поручик граф Брюс и генерал-поручик, сенатор П.Д. Еропкин. Последний обладал большими полномочиями. Он был готов искоренить мор, но здесь сенатор столкнулся с трудностями, преодолеть которые ему было не под силу. Трудности эти были морального плана или, лучше сказать, национального. Приехав в Москву Еропкин очень энергично приступил к делу — он делал все от него зависящее, чтобы исключить общение больных и здоровых, чтобы каждый заболевший попал в больницу, чтобы вещи чумных отбирались и сжигались немедленно, но генерал-поручик столкнулся с невежеством и тупым упорством русского человека, не привыкшего выполнять всякие постановления и распоряжения начальства. Титаническим усилиям городского правительства и врачей по искоренению язвы никто не собирался помогать, даже наоборот, а те, кто вызывался помогать, больше вредили и разворовывали. Здесь во все красе показалась отсталость русского народа, только начинавшего приобщаться к достижениям цивилизации: москвичи не страшились чумы, считая ее наказанием божьим, посланным за грехи, они боялись врачей, лазаретов и карантинов, которые, по мнению народа, были детищем дьявола. Жители не говорили о больных родственниках или знакомых специальным людям, назначенным Еропкиным, не отдавали их вещей для уничтожения. Многие в ужасе убегали из домов с заразой, тем самым только ухудшая ситуацию — поймать таких беглецов было очень трудно: они разбегались не только по окраинам Москвы, но и по деревням. Другие тайком выбрасывали из домов трупы прямо на улицу, чтобы их самих не досматривали. В Москве пышным цветом расцвели мародерство, грабежи, разбой.

    Все попытки справиться с ситуацией были безрезультатны: добровольцы, помогающие властям, сами заболевали и умирали, поэтому москвичи наотрез отказывались соблюдать карантинные меры.

    Чума свирепствовала в Москве все лето: умирало до 1000 человек в день. Словно издеваясь и показывая свою непобедимость, она пришла и в дом к генералу Еропкину — заразился один из его слуг. Еропкин отказался выполнять свои должностные обязанности, потому что с таким малым количеством людей, предоставленных в его распоряжении, сделать ничего невозможно, да и те норовят улизнуть. В городе началась паника, все начальники и местная знать поспешила прочь из зачумленного города. Вот свидетельство княгини Е.Р. Дашковой: «Затем я без остановок доехала до Риги и тут прочла ошеломившие меня письма от брата Александра. Он писал, что покинул Москву из-за объявившейся там чумы и уехал в Андреевское (прекрасное имение моей матери в 140 верстах от Москвы). Опасность, которой он избежал, была велика: мой управляющий сообщал, что в моем доме умерло 45 слуг и он не сможет ничего выслать в Петербург к моему приезду, потому что слуг и багаж задержат в карантине на шесть недель»{38}.

    В этот критический момент главнокомандующий Салтыков написал прошение императрице, в котором жаловался на судьбу и просил разрешения уехать в деревню. Это донесение показывает, какой хаос творился в то время в городе: «Болезнь уже так умножилась и день ото дня усиливается, что никакого способу не остается оную прекратить, кроме чтобы всяк старался себя охранить. Мрет в Москве в сутки до 835 человек, выключая тех, коих тайно хоронят, и все от страху карантинов, да и по улицам находят мертвых тел по 60 и более. Из Москвы множество народу подлого побежало, особливо хлебники, калачники, маркитанты, квасники, и все, кои съестными припасами торгуют, и прочие мастеровые; с нуждою можно что купить съестное, работ нет, хлебных магазинов нет; дворянство все выехало по деревням. Генерал-поручик Петр Дмитр. Еропкин старается и трудится неусыпно оное зло прекратить, но все его труды тщетны, у него в доме человек его заразился, о чем он меня просил, чтоб донесть в. и. в-ству и испросить милостивого увольнения от сей комиссии. У меня в канцелярии также заразились, кроме что кругом меня во всех домах мрут, и я запер свои ворота, сижу один, опасаясь и себе несчастия. Я всячески генерал-поручику Еропкину помогал, да уже и помочь нечем: команда вся раскомандирована, в присутственных местах все дела остановились и везде приказные служители заражаются»{39}.

    Екатерина отпустила престарелого генерала, но не простила ему этого бегства, тем более что в его отсутствие в Москве произошел чумной бунт, после которого на спасение города был отправлен Григорий Орлов. В Москве уже не было никакой власти, только нижние чины полиции и военного гарнизона старались сохранить порядок. Люди были доведены до отчаяния, назревало нечто ужасное. Кровавая страница этого бунта связана с убийством архиерея московского Амвросия Зертис-Каменского.

    Он занял эту должность в 1767 г. после смерти митрополита Тимофея, почитаемого москвичами. Нового архиерея невзлюбили сразу, потому что он принялся менять порядки и, как бы мы сейчас это назвали, бороться с коррупцией и взяточничеством. Амвросий был человеком энергичным, жестким, любившим соблюдать букву закона. Он решил, что в московской епархии все должно быть так, как предписано установлениями. В то время белое духовенство, то есть самые низшие церковные чины, были бедны и жили тяжело, поэтому они искали средства к существованию в обход церковных уставов, часто торгуя реликвиями и вымогая деньги у прихожан под видом богоугодных дел. Новый архиерей очень круто взялся за дело: священникам запрещалось жениться, если был не закончен богословский курс и не сдан экзамен, запрещалось меняться домами и переходить из одной церкви в другую; более того, он попросил Синод вернуть к жизни указ Петра Великого, в котором говорилось, что духовенство должно жить в церковных домах и не иметь никакой личной собственности. Тех, кто осмелились нарушить указ, заковывали в кандалы и лишали жалованья. Естественно, что такие меры не способствовали личной популярности архиерея. События, приведшие к его убийству, начались еще с самого начала эпидемии чумы.

    У Варварских ворот Китай-города на стене давно висел образ Боголюбской богородицы, которой возносили молитвы простые горожане. Когда-то давно здесь служили молебны, но их давно отменили, поскольку это было вопиющее с точки зрения регламента явление. И вот с сентября 1771 г. молебны возобновились — их служил сам народ и некоторые попы-отступники. Началось же все с того, что один рабочий прилюдно рассказал, что ему во сне явилась Богородица и сказала, что уже очень долго около ее образа ни разу ни свечи не поставили, ни молебна не отслужили, поэтому Христос решил покарать безбожников и наслать на них каменный дождь. Но Богородица попросила, чтобы наказание было смягчено — Христос наслал моровую язву. Отчаявшиеся люди поверили в этот сон и решили вымолить прощение. С точки зрения Амвросия это сборище у Варварских ворот было «позорищем». Он сначала хотел унести оттуда икону и поставить ее в церковь Кира и Иоанна, находившуюся неподалеку. Около иконы стояли ящики, в которые народ жертвовал деньги на новую икону Богоматери. Архиерей решил эти деньги забрать и отдать в Воспитательный дом для сирот. Эти меры были восприняты агрессивно: священники, служившие молебны, побили камнями полицейских. Народ все прибывал к этой иконе, а это грозило еще большим распространением эпидемии. Еропкин, которому Амвросий рассказал о сборище, решил икону не трогать, а ящики с деньгами изъять и пустить на борьбу с чумой. Более того, к ящикам был приставлен военный караул, но именно желание забрать ящики с деньгами и подтолкнуло народ к действию. 15 сентября 1771 г. по всей Москве раздался тревожный колокольный звон. Он шел от Варварских ворот, и туда начал стекаться простой люд. Обер-полицмейстеру доложили, что около этих ворот завязалась драка. Тогда Бахметев вместе с несколькими военными поехал на место происшествия: на протяжении нескольких десятков метров по обе стороны ворот стоял народ, вооруженный копьями, дубинами, камнями. Оказалось, что каша заварилась из-за того, что шестеро солдат и посланник от архиерея пришли изъять ящики с деньгами. Однако их охраняли солдаты московского гарнизона, сказавшие, что вверенные им объекты они отдадут только своему командиру. Тут завязалась драка, на которую подоспели и зеваки: посланник и солдаты были избиты, а народ приготовился «стоять за мать пресвятую богородицу до последнего издыхания»{40}. Из толпы слышались крики, что надо идти к архиерею, потому что он этих людей послал. Пятеро человек ничего не могли сделать с таким количеством людей, поэтому Бахметев поскакал к Еропкину на Остоженку, но по пути он увидел, что из Охотного ряда также собирается толпа с дубинками. Ситуация становилась угрожающей. Впереди всех бежал заводила, который кричал, что нельзя отдавать Божью матерь на поругание. Обер-полицмейстер смог успокоить толпу и поймать зачинщика. Поскольку везти его в участок не было времени, мужика посадили в полицейскую будку. Однако Еропкин не дал Бахметеву ни совета, ни людей, и тому пришлось действовать по собственному усмотрению. Еще до визита к генералу-поручику Бахметев поручил полицейскому майору вступить с народом в переговоры по поводу того, чтобы они отдали тех, кто пришел за казной. Майор выполнил указание и прибыл с заявлением, что народ и сам хотел это сделать, но военные у Варварских ворот никого не отдают, говоря, что подчиняются только своему командиру. Пока искали кого-нибудь из начальства и утрясали формальности, простолюдины, которым хотелось крови, уже дошла до Кремля и Чудова монастыря и грабят архиерейский дом. Прошел слух, что Амвросия хотят убить, потому что он во всем виноват. В Чудовом монастыре толпа Амвросия не нашла, так как его предупредили об угрозах, и он уехал в Донской монастырь. Но толпу уже было не остановить: к ней присоединялся всякий, кто хотел выместить злобу и отчаяние.

    Чудов монастырь был разграблен, утварь и мебель сломана и разбита. В погребе стояли бочки с вином купца Птицына — началось пьянство, продолжавшееся до следующего дня. 16 сентября бунтовщики узнали, что архиерей в Донском монастыре, и 300 человек двинулись туда. Конец этой истории печален: Амвросий пытался бежать, Еропкин даже карету ему прислал, но было поздно — народ уже сломал ворота и пробрался в покои. Архиерей укрылся в большой церкви и хотел спрятаться за иконостасом, но был обречен: толпа нашла его там. Архиерея вытащили из церкви и забили до смерти кольями, при этом сильно изуродовав и лицо, и тело.

    Тем временем генерал-поручик Еропкин собирал по крупицам полицейских и солдат и послал гонца к фельдмаршалу Салтыкову с известием о бунте. В Москве находилось только 30 человек военных, а остальные были переведены в деревни подальше от чумы. Немного раньше в Москву из Петербурга пришли гвардейские части. Итого у Еропкина оказалось в распоряжении 130 человек против нескольких тысяч обезумевших горожан. Правда, у военных были пушки. Армия направилась в Кремль, где ее забросали камнями. Сначала пытались решить дело мирным путем, но все парламентеры были избиты. Тогда генерал-поручик велел открыть стрельбу: несколько сот человек погибли, 250 арестованы, другие спаслись бегством. Сам же Еропкин был дважды ранен, да и силы его закончились — он свалился с лихорадкой.

    Развязка наступила на следующий день, 17 сентября. Утром толпа стала ломать Спасские ворота Кремля, где находился губернатор Юшков с войсками и куда привели захваченных мятежников. Бунтовщики стали требовать выдачи их товарищей, но главное, чтобы открыли все бани и карантины сняты. Юшков продержался до 9 утра, а там уже подошло подкрепление — главнокомандующий Салтыков с 300 солдатами Великолуцкого полка. На Красную площадь полк повел обер-полицмейстер Бахметев, несомненный герой этих дней. Он поступил мудро: построив солдат на площади, он обратился к многотысячной толпе: «Мой вам совет — идите домой. Иначе все вы будете побиты». Через минуту на площади никого не было.

    После треволнений этих дней фельдмаршал граф Салтыков написал императрице Екатерине Великой письмо, решившее его дальнейшую судьбу: «Бунтовщики грозятся на многих, а паче на лекарей, и хотя на многих злятся и грозят убить, в том числе и меня, и первого Петра Дмитр. Еропкина, но главный пункт — карантины; сего имени народ терпеть не может. В Сенат никто не ездит, только были мы двое. <…> Господа президенты (коллегий), не спросясь никого, так как их члены и прокуроры разъехались по деревням; приказать некому, по кого ни пошлю, отвечают: в деревне. Мне одному, не имея ни одного помощника, делать нечего: военная команда мала, город велик, подлости еще для зла довольно. <…> Я один в городе и Сенате, помощников нет, команды военной недостает, окружен заразительною болезнию, подвержен ей более других; все ко мне приезжают, принужден пустить, всякому нужда, помочь мне некому. Один обер-полицеймейстер везде бегает, всего смотрит, спать время не имеет. Я не в состоянии в. в-ству подробно донесть, слышу и вижу все разное; народ такой, с коим, кроме всякой строгости, в порядок привесть невозможно»

    ответить