Призвание и честь Юрия Бондарева (1)

  • 768     0
  • источник: gazeta-pravda.ru

Виктор КОЖЕМЯКО.

Он ушёл 29 марта нынешнего года — ровно через две недели после дня своего 96-летия. Большая жизнь... И, конечно, не только её протяжённостью, но в первую очередь содержанием, тем огромным духовным и художественным наследием, которое оставил нам этот выдающийся сын России.

Надо прямо сказать: Юрий Бондарев — один из крупнейших русских писателей второй половины ХХ века. А к тому дню, когда мы услышали горестную весть о его уходе, он, безусловно, был первым среди живущих творцов нашей литературы. Первым по таланту и масштабам сделанного, а ещё — по достоинству личности, в чём равных ему найдётся немного.

Почему же тогда, спросят меня, о таком писателе и человеке глухо молчали в последние десятилетия большинство российских СМИ или, хуже того, всячески оскорбляли его и унижали?

Почему настолько сдержанно, почти незаметно было организовано прощание с ним на государственном и общественном уровнях?

Вопросы резонные, требующие ответа. Во имя лучшего понимания, до чего докатилось нынешнее общество с новыми ценностями . Тем более что речь идёт не только о великом писателе, но и о великом гражданине, патриоте, воине, да ещё в год 75-летия исторической Победы советского народа, с которой Юрий Бондарев неразрывно связан.

Делай, что дОлжно...

Не расскажешь в газетном очерке такую жизнь. Тут книги нужны, хорошие книги, чтобы юноше, обдумывающему житьё , яснее было, делать жизнь с кого . Произведения самого Юрия Васильевича в этом очень помогали и, уверен, будут помогать. Надеюсь, поучительные произведения появятся и о нём. Пока же давайте попробуем выделить самое главное из его жизни, особенно с учётом тех злободневных и острых вопросов, которые выше я поставил.

За десятки лет нашего общения у меня с ним было множество встреч и бесед. По разным поводам и в разных обстоятельствах, причём что-то печаталось потом в Правде или Советской России . А когда теперь вспоминаешь, то некоторые мгновения из тех бесед высвечиваются с особой яркостью, словно кадры впечатляющего фильма.

Мгновения... Написал это слово — и тут же в голове шелохнулось: оно ведь из приглянувшихся Бондареву. Определило даже название обширного цикла философских миниатюр, над которыми долгое время работал он из года в год, изо дня в день.

И вот картинка, возникшая передо мной, когда отвечал он на мои вопросы о самом раннем его детстве:

— Я родился на Урале, в городе Орске. Хорошо помню знойный день, залитую солнцем реку Урал и себя, барахтающегося в первозданно чистой воде, где над донной галькой мелькали тёмные спины пескарей. Мне было тогда года три. И хорошо помню дом с резными наличниками, стоявший на бугре у самого берега.

А дальше — ещё биографические факты:

— Мой отец был народным следователем, всю свою молодость ездил по южным уральским степям. С отцом ездили мать и я. Любовь к степи, жаркому запаху трав, безграничному простору синевы, к полыхающим в ночи звёздам, к утренней росе, печальным осенним закатам, к случайным дорожным встречам не остывает во мне до сих пор.

Наверное, я начал писать потому, что мать заразила меня своей любовью к чтению, к книгам, к сказке. Она обладала способностью образно рассказывать. И это было первое соприкосновение с художественным словом, с литературой. Первый свой рассказ я напечатал в 1949 году, уже после войны, учась в Литературном институте.

Да, биография его поколения резко разделилась надвое: до войны и после. А война стала ни с чем несравнимым испытанием, которое многие и многие сверстники оплатили ценой собственной жизни.

Однажды, уже в начале 2000-х, оказался я вместе с ним 22 июня в Московском педагогическом университете имени М.А. Шолохова, где отмечалась очередная годовщина начала Великой Отечественной. После торжественной минуты молчания в зале зазвучала незабываемая песня того сурового времени:

Вставай, страна

огромная,

Вставай на смертный

бой

С фашистской силой

тёмною,

С проклятою ордой!

Мы с Юрием Васильевичем стояли рядом, и я видел, как самозабвенно, всем существом своим поёт он эту песню-призыв, песню-клятву. Наверное, так же пел её и семнадцатилетним, в те дни, когда она только что родилась:

Пусть ярость

благородная

Вскипает, как волна!

Идёт война народная,

Священная война.

Это было в Замоскворечье, где Бондаревы жили, переехав в столицу с Урала. Он окончил 9-й класс. И куда же, как вы думаете, направился 22 июня? Не сомневайтесь: как и бесчисленные сверстники его, зашагал в военкомат, чтобы добровольцем записаться на фронт.

Ему посоветовали сперва доучиться в школе. Но упрямый парень добился в райкоме комсомола направления на строительство оборонительных сооружений под Смоленском. Когда же следующим летом средняя школа всё-таки была окончена, немедленно собирается в военное училище.

Любимейший из его писателей Лев Николаевич Толстой нередко ссылался в своём дневнике на мысль античных философов-стоиков: Делай, что дОлжно, и пусть будет что будет . Комсомолец Юра Бондарев, делая свой первый судьбоносный жизненный выбор, ещё не читал ни дневник Льва Толстого, ни древних философов. Но чувство долга, воспитанное и школой, и всей советской жизнью, да и складывающимся твёрдым характером его, уже свою волю диктовало.

В моём представлении, когда можно теперь окинуть мысленно жизнь и свершения Юрия Бондарева от начала до конца, он стал человеком долга наивысшей пробы. Во всём.

Ни шагу назад!

И вот декабрь второго года войны. Степь, почти та же самая, о которой столь нежно говорил он, вспоминая раннее детство своё. Однако другая, совсем другая! И он — не беззаботный ребёнок, а солдат. Послушайте его вместе со мной:

— Я до сих пор помню остроту тех декабрьских холодов под Сталинградом, когда всё сверкало, всё скрипело, всё металлически звенело от жестокого мороза: снег под валенками, под колёсами орудий, толсто заиндевевшие ремни и портупеи на шинелях. А мы шли, почти без остановок, без привалов. И не все знали куда... Наши лица в обмёрзших подшлемниках почернели от сухих метелей, от ледяных ветров, беспрестанно прожигающих степные просторы.

Мы торопливо шли и дыханием пытались согреть примерзавшие к оружию руки.

Потом уж, на огневых позициях, мы научились согревать руки о горячие стреляные гильзы...

А суть этого тяжелейшего марш-броска состояла в следующем. Как известно, на исходе ноября 1942 года войска Донского и Сталинградского фронтов, перейдя в наступление, соединились, замкнув в клещи 300-тысячную вражескую группировку во главе с генералом Паулюсом. Зримо возникли очертания победного для Красной Армии финала беспримерной Сталинградской битвы. Но...

У врагов созрел план поддержать окружённых с помощью воздушного моста, а на операцию деблокирования направить группу армий Дон под командованием фельдмаршала Манштейна.

Создав трёхкратный перевес на узком участке вдоль железной дороги Тихорецкая — Котельниково — Сталинград, Манштейн нанёс удар в стык двух армий Сталинградского фронта. Вражеские танки устремились в прорыв и к 15 декабря вышли на берег реки Аксай.

Юрий Васильевич Бондарев рассказывал мне:

— Нашей разведкой были перехвачены незашифрованные радиограммы в штаб Паулюсу: Держитесь. Освобождение близко. Мы придём!

Именно в те критические дни северо-западнее Сталинграда начала выгружаться на степных полустанках подошедшая из резерва Ставки наша 2-я гвардейская армия генерала Малиновского. Оперативная обстановка с бесспорной очевидностью складывалась таким образом, что войска Сталинградского фронта, по которым наносился главный удар гитлеровцев, не имели достаточных сил противостоять натиску Манштейна. Вот почему 2-я гвардейская армия Ставкой была переподчинена Сталинградскому фронту. И вот почему стал необходимым тот наш форсированный марш — без остановок, без привалов, без отдыха — с севера на юг, на рубеж степной реки Мышкова, последний естественный рубеж.

Армия Малиновского и танковые дивизии Манштейна с упорством двигались к этому рубежу. Действия вражеской и нашей сторон напоминали как бы чаши весов, на которые были положены все возможности в сложившихся обстоятельствах.

Но Манштейн не выручил Паулюса. Советские бойцы, такие как Юрий Бондарев, своим героизмом и оружием не позволили, не дали армейской ударной группировке врага перевесить чашу весов под Сталинградом в пользу фашистской стороны.

А ведь внешне вовсе не похож он был на чудо-богатыря. Есть фото, несколько позднее сделанное, где он с двумя своими товарищами: худенький, тонкий, совсем ещё подросток. Но представьте, вскоре ему вручат подряд две медали За отвагу . Не частый случай: известно, что такой медалью награждали солдат за особое личное мужество.

Да, то были уже другие бои, в других местах. Он с боевыми побратимами будет форсировать Днепр и освобождать Киев, под Житомиром его второй раз (после Сталинграда) ранят, затем фронтовые дороги поведут всё дальше на запад...

Однако Сталинград, на подступах к которому они остановили стальные армады Манштейна, всегда волновал его память и сердце по-особому. И накануне 60-летия Сталинградской битвы он снова в статье для Правды вернулся к тем дням:

...Я хорошо помню неистовые бомбёжки, когда небо чернотой соединялось с землёй.

И эти песочного цвета стада танков в снежной степи, ползущие на наши батареи.

Я помню раскалённые стволы орудий. Непрерывный гром выстрелов, скрежет, лязг гусениц. Распахнутые телогрейки солдат, мелькающие со снарядами руки заряжающих, чёрный от копоти пот на лицах наводчиков. Чёрно-белые смерчи взрывов .

Вспомнил он при подготовке статьи и о том, как поддержала тогда их дух телеграмма Сталина участникам Сталинградской битвы, опубликованная в номере Правды за 17 декабря 1942-го.

— Газета молнией долетела до нас, и я подумал: надо же, угадал он, насколько необходимо нам сейчас такое вдохновляющее слово. В той телеграмме повторен был его знаменитый призыв: Ни шагу назад! . И нам было понятно, что иначе уже действительно нельзя.

Помолчав, Юрий Васильевич вдруг сменил тему неожиданным для меня вопросом:

— А вы знаете, что четверть века спустя я чуть не встретился с тем самым Манштейном?

Этого я не знал и, откровенно говоря, удивился. Тогда Юрий Васильевич поведал, как было.

Уже знаменитым советским писателем оказался он в Мюнхене. Прилетел в ФРГ по приглашению своего немецкого издателя. Он-то и предложил организовать встречу с гитлеровским фельдмаршалом, который, как выяснилось, жив, ему восемьдесят лет, а проживает он как раз в этом городе.

Наши газеты, — сообщил мне мюнхенский издатель, — много пишут о нём в хвалебном тоне. Называют его стратегом и даже не побеждённым на поле боя. Задайте ему свои вопросы...

— И вы задали? — переспросил я.

— Не получилось.

Когда издатель позвонил фельдмаршалу и сказал, что с ним хочет встретиться русский писатель, чтобы поговорить о Сталинграде, Манштейн отказался, сославшись на то, что простужен и у него болит горло. Положив трубку, издатель сказал: Вот так. У этих вояк всегда болит горло, когда надо серьёзно отвечать .

— Но я, откровенно говоря, и не очень хотел такой встречи, — прокомментировал Юрий Васильевич. — Почему? Да потому, что чувствовал к этому гитлеровскому пособнику то же, что чувствовал к нему двадцать пять лет назад, когда в упор стрелял по его танкам, рвавшимся во что бы то ни стало отобрать у нас великую Сталинградскую победу.

Сказавший правду о самолёте перестройки

Отношение Юрия Бондарева к врагам Советской Родины, которые ставили задачу её уничтожить, со временем не могло измениться. И оставался он верен тем идеям, тем людям, благодаря которым наша страна стала мировым авангардом в борьбе за справедливость. Программная песня Священная война , которую я уже вспоминал, очень точно заявила о кардинальной противоположности двух столкнувшихся сил:

Как два различных

полюса,

Во всём враждебны мы.

За свет и мир мы

боремся,

Они — за царство тьмы.

Тьма и свет... В прямоте такого противопоставления нет примитивизма, но есть сущая правда. О том же многими годами ранее по-своему написал Александр Блок: Познай, где свет, — поймёшь, где тьма . Именно познав это во фронтовом огне, Юрий Бондарев на той священной войне стал коммунистом.

Я считаю, что такой биографический факт для него, человека долга, имел отнюдь не формальное, а вполне фундаментальное значение. И настанет момент, когда проявится это в полную силу, о чём чуть ниже я здесь расскажу.

Впрочем, и до того, окончив Литературный институт имени А.М. Горького, недавний артиллерист Бондарев начал работать в литературе соответственно званию коммуниста. А это значит — убеждённо и честно, ответственно и напряжённо, с наибольшей самоотдачей. Конечно, огромный талант! Но и труд какой...

Помню своё восхищение: ведь едва ли не каждая новая его публикация — событие. При первой же нашей встрече спросил, как он успевает столь много и добротно делать. Улыбнулся, развёл руками: Да вот работаю...

С подъёмом работала победившая страна. Подъём, новые достижения, открытия, имена — и в литературе. Но даже на таком фоне Бондарев выделяется. Поэтому повторю, особенно для сегодняшних молодых, то, о чём писал уже не раз: если хотите лучше знать и понимать наше послевоенное сорокалетие, читайте Юрия Бондарева.

Всего не перечислить, но кое-что всё-таки назову. Осмысление величайшей войны — это повести Батальоны просят огня и Последние залпы , романы Горячий снег и Берег . Исключительно богата советская военная проза, но Василь Быков, один из признанных её авторов, а впоследствии, увы, во многом оппонент Юрия Бондарева, вынужден будет признать: Все мы вышли из бондаревских Батальонов .

И вместе с войной, которая Бондарева не отпускала, он, предельно чутко воспринимавший токи и веяния текущего дня, на них тоже откликается неравнодушным, тонким, глубоким словом. Так идёт, всё выше, к своей философской, исследовательской прозе: Тишина , Двое , Родственники , Выбор , Игра , Искушение , Непротивление , десятки рассказов и уже упоминавшиеся уникальные Мгновения ...

Он не мог не уловить нараставшего исподволь неблагополучия и обострявшихся противоречий в нашем обществе. Писал и говорил о них. Всё с большей тревогой, всё чаще переходя от художественного творчества к прямой, страстной публицистике. Объявленная Горбачёвым перестройка , поначалу переполненная красивыми словами и громкими обещаниями, очень скоро дохнула гнилостным запахом предательства (бондаревские слова!), которое Юрий Васильевич ненавидел больше всего на свете.

И тогда ему стало окончательно ясно, что враги сейчас не в танках с чёрными крестами, которые прут на передний край советской обороны. Самые опасные враги в тылу, вокруг, а главное — на властном верху, что особенно страшно. Как проникли они туда? Подчас бывают подолгу неразличимы, и это делает их опасными вдвойне.

Я видел, что, анализируя происходящее, он не просто страдает — буквально не находит себе места. Однажды проговорился, что перестал спать. Искал возможности с наибольшей силой выразить кипящие свои переживания за судьбу родной Советской страны. И такая возможность представилась.

Я не знаю, как ему удалось добиться слова на XIX Всесоюзной партийной конференции, состоявшейся в 1988 году. К этому времени он был уже под серьёзным подозрением у горбачёвско-яковлевской клики. В приватизированных ею СМИ Бондарева уже клеймили на все лады, лепя ярлыки консерватора и антиперестройщика . Может быть, допуская его в список для выступления с высокой трибуны, зловещие дирижёры надеялись, что он наконец отступит, став объектом столь ожесточённой массированной травли?

(Окончание следует)

Интересна статья?

0 комментариев *